Вероника Евгеньевна Иванова 
Паутина долга

Берег Хаоса – 2

://www.fenzin.org
«Паутина долга»: Лениздат, «Ленинград»; СПб.; 2006
ISBN 5-289-02393-3
Аннотация

Ввязаться в драку? Легко! Победить? Проще простого! Правда, в медовой бочке победы не обойтись без ложки дегтя: любой исход поединка опутывает тебя тоненькой ниточкой долга. Сначала она невесома и незаметна, но время идет, проигравших становится все больше, и, в конце концов, ты оказываешься связан обязательствами по рукам и ногам. Путь к свободе только один: найти центр паутины – место, откуда исходят все нити. Но берегись встретить там самого себя!

Вероника Иванова
Паутина долга

С благодарностью
Наталье Ивченко, Алексею и Анне Крамаренко.
И тебе – как всегда.

Нить первая.

В благость деяний
Верить лучше издали —
С вершины горы.

Кубики игральных костей с веселым цокотом совершили последний круг по деревянным стенкам и упали на суконный ковер. Творец последнего броска в партии – еще молодой, но уже успевший пустить на лицо отметины хищных морщин азарта русоволосый мужчина – накрыл кости стаканчиком, победоносно оглядывая своих противников. От результата зависело все. Или ничего, если считать, что на кону был всего десяток симов: в заведении под скромным названием «Тихая застава» по крупному не играли. Впрочем, для кого-то и одна мелкая монета – сокровище. Если поможет прожить день или… Многократно увеличить состояние. Осталось только узнать, насколько удачлив был игрок, но это произойдет не раньше, чем деревянный склеп, временно воздвигнутый над костями, будет снесен. А впрочем…
– Ну? – Нетерпеливо дернула меня за рукав ее недалекое императорское величество, принцесса Мииссар. – Сколько выпало?
Люди любопытны. Особенно, когда речь заходит о такой непредсказуемой игре, как кости. Хотя, непредсказуемой ли? Весь мир вокруг нас живет в соответствии с законами, людскими и божьими, и разницы между ними немного. Следовательно, исход любого события можно предугадать. Если быть прилежным учеником и не сбегать с лекций по правоведению. Я учился добросовестно. Не скажу, что стал настоящим «законником», но грубые основы превзошел. Может быть, именно поэтому мне интереснее наблюдать за игрой, нежели самому принимать в ней участие. А может быть, просто лень.
– Ну что ты тянешь?
Хм, оказывается, Сари всерьез увлеклась игрой, но вовсе не той что ведут трое мужчин за столом, покрытым туго натянутой темно-зеленой тканью. Настоящая игра происходит чуть поодаль, у стенки, там, где находимся мы: девица шестнадцати лет, нарочито некрасивая и временами несносная, скорп – боевой маг, приставленный к своей госпоже любящим папочкой-императором, и я. А я-то кто в этой компании? Просто хозяин дома. Просто верноподданный будущей императрицы. Просто…
– Ну?!
Дерганье сменилось чувствительным даже через пуховую куртку щипком. Ладно, не буду больше томить девушку ожиданием:
– Красный и синий.
Насколько помню ход партии, для безоговорочной победы бросок слабенький. Потребуется еще один круг.
– Точно?
Вместо ответа кивком предлагаю назойливой вопрошайке взглянуть на стол, где игрок уже приподнимает стаканчик над сукном.
– «Огонь небес»! – Сообщает добровольный глашатай игры, избранный из числа зрителей.
Сари восторженно переводит взгляд со стола на меня и обратно:
– Ух ты!
Делаю глоток из кружки эля, пряча улыбку. Заслуженно гордую или неоправданно самодовольную? Об этом стоит задуматься…

Никогда не ввязался бы в высокую политику, ни за какие блага и почести. Но судьба поступила по-своему, перво-наперво решив избавить меня от средств к существованию. То есть, попыталась лишить службы, на которую я ходил вот уже несколько лет кряду, и которую худо-бедно, но умел исполнять. Кому пришло в голову захватить власть в скромной управе, составляющей описания средоточений магических ортисов, все еще неизвестно. Собственно, и не станет известно, пока принцесса не соблаговолит лично отбыть в столицу и принять участие в расследовании, потому что отсутствие главного властьпредержателя губительно сказывается на работе подчиненных – по себе знаю. Стало быть, пока Сари будет прохлаждаться в Нейвосе (под предлогом необходимого для будущей императрицы участия в народном праздновании Зимника), можно даже не думать об установлении личностей врагов. Хотя… Каких врагов? Тот единственный, которому я комом встал в горле, благополучно покинул суетный мир, а его приспешники вряд ли решатся на скорую месть. Можно перевести дыхание. Чуть-чуть. К тому же, у меня появился надежный защитник, которого, правда, не возьмешь с собой куда угодно. К примеру, в игровой дом собак уж точно не пускают. Даже за немалую мзду управляющему. Поэтому Хис остался в мэноре. И не он один.
Я наивно полагал, что вспышка недовольства со стороны Ливин, моей, можно сказать, почти жены, уляжется сама собой, как только прояснится цель появления в мэноре Келлос странной и весьма почетной иноплеменной гостьи. Но эльфийка, источавшая мед любезности, ничего не смогла поделать: в течение двух часов, которые пришлось потратить на приведение в порядок гостевых апартаментов, все звуки, раздававшиеся со стороны моей невесты (словами эти фырканья, хмыканья и сопение назвать не возьмусь), несли в себе только одно чувство. Полное и непререкаемое осуждение. Что именно осуждалось? Мои действия. И я целиком. Причем, все мои попытки (ровно три штуки) завести с Ливин осмысленную беседу, успеха не имели: девушка делала вид, что меня попросту не существует. Повода для ревности, как мне казалось, не было ни малейшего, но, честно говоря, по прошествии некоторого времени я понял, что вместе с недоумением ощущаю и несомненное удовольствие: меня ревнуют, в кои-то веки! Приятно, аглис побери! Собственно, именно поэтому я счел самым правильным решением ненадолго оставить очаг страстей без своего общества и… Совершил очередную судьбоносную ошибку, на вопрос матушки: «Куда собрался?», ответив: «Пойду, постучу костями». Вездесущая Сари мгновенно уцепилась за слово «кости», тут же заявив, что ей настоятельно необходимо посмотреть на одну из народных забав живьем: пришлось тащить принцессу за собой, в одно из знакомых и самых мирных заведений, где мне посчастливилось изредка бывать. И, разумеется, скорп составил нам компанию. После получения недвусмысленного приказа от своей госпожи. Первой реакцией на очередное сумасбродное желание Сари у любого здравомыслящего человека будет короткое и емкое слово «нет», но, мы, увы, лишены возможности отказать. И потому, что в скором времени длинноносая девица взойдет на престол, и потому, что являемся торжественными обладателями медальонов с изображением латной перчатки с одной стороны, и имперского герба – с другой. Потому что ее высочество сподобилось наречь нас своими Дланями…

А голова медленно, но верно тупеет. Точнее, все слабее и слабее ощущается связь сознания с телом. Впрочем, я ведь этого и добивался, разве нет? Целенаправленно вливал в себя темный густой эль, по глотку-двум, со строго выверенными перерывами, потребными на растворение горячительного в крови. Да, зрение все еще четкое, но язык скоро начнет ощутимо заплетаться, а легкое пошатывание уже присутствует. Конечно, это не опьянение, так, детские игрушки: стоит выйти на кусачий морозец, которым природа решила предварить наступление Зимника, и все пройдет. Улетучится, оставляя после себя только головную боль и уныние от зря потраченных времени и сил. Но принцесса желала развлечения? Желала. Получила? Без сомнения: глаза горят, щеки раскраснелись, только что сама ставки на игроков не делает… И не будет делать, потому что запрещено. Мной. Строго-настрого. Смотреть – пожалуйста. Участвовать – ни-ни! Вообще не следовало ее сюда приводить, но скорп туманно намекнул, что некоторые потребности принцессы следует удовлетворять без промедления. В целях безопасности. Своей собственной. Я ничего не понял, но поскольку маг был знаком с Сари гораздо большее время, чем выпало на мою долю, пожал плечами и согласился ознакомить будущую императрицу с народной забавой. Если уступить означает остаться живым и невредимым, лучше уйти с дороги. Трусливо? Разумеется. Но бывают случаи, когда трусость и мудрость сливаются в единое целое.
Хм, а эль закончился. Надо бы повторить. Или не надо? За стенами игрового дома давно уже стемнело: вступает в права самая настоящая зимняя ночь, суровая и беспроглядная, а стало быть, нам пора расходиться. Пора по теплым постелькам, в одной из которых, как мне хочется верить, сегодня окажутся сразу два человека…
– Heve, не уделите немного времени?
Рука тронула мое плечо не раньше первого произнесенного слова, но и не позже последнего, а ровно в тот момент, когда смятение неожиданности плавно перетекло в любопытство: кому это я понадобился? Да еще такое торжественное обращение… Мои здешние знакомцы не утруждают себя вежливыми экивоками, сразу переходя к делу: например, без лишних слов занимают пару монет на выпивку.
Оборачиваюсь. Мужчина, очень молодой, но, по всей видимости, занимающий почтенную должность, потому что выглядит донельзя суровым и важным. А еще – не слишком довольным порученным ему делом: об этом ясно говорят складочки в уголках губ. Одет добротно, и все же не по-господски. Блестящих цацек не носит ни на шее, хотя в последнее время среди обеспеченных молодых людей в моду вошли тонкие золотые цепочки, ни на… Постойте-ка!
Все еще не отпускающие мое плечо пальцы характерно сухие и длинные, а на одном из них предательски темнеет хорошо знакомое мне пятнышко. Чернила, причем высокого сорта: такие отмываются, только если сразу доберешься до мыльного раствора, а если промедлишь, придется воспользоваться песком и ожиданием, пока испачканная кожа сама отшелушится.
Писарь? Очень возможно. Но скорее, кьел. И не из самого бедного места. Впрочем, невежливо таращиться на незнакомца, столь любезного и терпеливого:
– Что вам угодно?
Молодой человек, сообразивший по моему изучающему взгляду, что все еще держится за рукав куртки и этим вызывает некоторое недовольство, убрал руку.
– Мой господин желает с вами поговорить.
– Весьма польщен, но… Дело в том, что я не расположен сейчас к беседам. Каким бы то ни было. Сами понимаете: поздно, да и голова не слишком ясная.
Посланник, которому, видимо, было приказано принудить меня к разговору любым способом, начал атаку первую. Льстивую:
– Это совершенно не помешает! Дело, о котором пойдет речь, не настолько серьезно, чтобы…
Глупый ход. Да, он еще слишком молод: ловится на ерунду. Ничего, с течением лет научится вести переговоры. А первый урок получит прямо сейчас:
– Чтобы обсуждать его в трезвом виде? Тогда оно вообще не стоит траты времени.
М-да, немного переиграл: молодой человек если поначалу и мог считать меня подвыпившим, то теперь темные глаза твердо уверены в обратном. А значит, следует переходить к атаке второй. Угрожающей:
– От бесед с моим господином не принято отказываться.
О, вот это уже серьезно! Можно, конечно, поводить парня за нос еще пару минут, но если за его словами имеется хоть половина той уверенной силы, которая звучит в голосе, не стоит заставлять ждать того, кто желает поговорить. Потому что это желание может поменяться местами с другим, более неприятным для меня.
– Что ж, если так… Надеюсь, ваш господин находится поблизости, а не на другом конце города?
– Извольте следовать за мной.
Он повернулся и направился через неплотные ряды слоняющихся между игровыми столами зевак к комнатам, предназначенным для людей, не желающих делать ход своей игры достоянием любопытства окружающих. Я последовал за посланником, на вопросительный взгляд скорпа махнув рукой: мол, ничего страшного, просто дела. Маг не поверил моей беспечности, но попыток прояснить ситуацию делать не стал, потому что Сари увлеченно следила за очередными бросками, то бишь, нам обоим предстояло несколько свободных и спокойных минут.

***

В частных игровых кабинетах я никогда не бывал – не было необходимости, но, признаться, удивился, увидев в «Тихой заставе», заведении, в общем-то, низкого пошиба, настоящую роскошь: толстоворсые ковры на стенах и на полу, массивный стол, обитый дорогим бархатом глубоко-синего, почти до черноты, цвета, широкие кресла с мягкими подушками и светильники, расставленные таким образом, чтобы пламя свечей разгоняло темноту безоконной комнаты только над игровым полем и играющими, а все прочие присутствующие (если таковые имеются) тонули в тенях и не мешали игре. Сколько человек находилось в просторной комнате кроме меня, кьела и мужчины, сидящего за столом, представлялось невозможным определить, но кто-то, несомненно, был: его чуть свистящее дыхание слышалось вполне отчетливо. Впрочем, мне-то что? Пусть в темноте за спиной пригласившего меня к разговору господина прячется хоть целая армия: я пришел говорить, а не сражаться. А о чем будем трепать языком, сейчас узнаю.
– Чем обязан вашему вниманию, heve…
Сделанная мной многозначительная пауза не привела к ожидаемому результату: мне не поспешили представиться. С другой стороны, мое имя тоже никто не стремился узнавать, поэтому можно было даже порадоваться возможности остаться безымянными собеседниками.
– Присядьте.
Приподнимаю бровь:
– Предстоит долгий разговор?
Мне отвечают небрежно, но тоном, не терпящим возражений:
– Я не люблю задирать голову.
Пришлось опускаться в подставленное кьелом кресло. Вдохом спустя, когда оное поддало мне под коленки и задвинулось до того предела, который не позволяет быстро оказаться на ногах, а молодой человек занял место за моей спиной, стало понятно: меня в любом случае не отпустят, пока… А собственно, что «пока»?
Устраиваю локти на столе.
– Час поздний, heve, поэтому прошу поставить меня в известность о теме беседы: я очень устал и хочу поскорее отправиться спать.
– Как пожелаете. Мне самому нравится скорый подход к делу.
Ой-ой-ой, вот только не надо этой снисходительности! Знаю, какой я замечательный, умный, деловой и прочая. Лестью переболел давно и успешно, так что не стоит ловить меня в подобные сети: ячейки слишком велики для такой мелкой рыбки. Но пока собеседник собирается с мыслями, появляются возможность и время хотя бы его рассмотреть.
Немолодой. Но и не старый: так, серединка на половинку, лет сорок с небольшим. Лицо удлиненное, черты, пожалуй, излишне мягкие для мужчины, зато взгляд круглых светлых глаз цепкий, выдающий человека, умеющего брать от жизни все, что понадобится. Забавно курчавящиеся тонкие светлые волосы, коротко остриженные и облегающие голову, словно шапочка. Кисти лежащих на столе рук говорят о том, что их владелец не мастеровой и не ремесленник, даже не человек искусства: холеные, пухлые, мало развитые и никоим образом не натруженные. Кафтан, виднеющийся из-под накинутого на плечи плаща с меховым воротником, глухо застегнут под самым подбородком, оставляя для обозрения только тоненькую полоску кружева нижней рубашки. В целом, вид вполне себе купеческий, вот только купцы всегда выставляют свой достаток напоказ (что неудивительно, ведь богатство торгового человека говорит прежде всего об умении вести дела), а этот даже перстень на левой руке – единственное украшение – повернул камнем внутрь. Не хочет привлекать внимание? Странно. Кто же он такой?
– Закончили осмотр?
– Осмотр? Ах, осмотр… Пожалуй. Вы тоже справились?
Он чуть сузил глаза, но посчитал оскорбляться преждевременным, тем более что и сам разглядывал меня не менее пристально. Любопытно было бы знать, с каким успехом. Внешность у меня не самая выразительная, можно даже сказать, неприметная: волосы бурые, не ярче древесной коры, глаза мутно-зеленые, лицо бледное от недосыпа последних дней, одежда полу-деревенская, полу-городская. Единственное, что роднит меня с незнакомцем – невозможность угадать род избранных для пропитания занятий. Хотя именно это его как раз и не волнует, если снизошел до разговора.
– Хочу задать вам вопрос.
– Задавайте.
Мужчина любовно погладил пальцами бархат столешницы.
– Вы пришли сюда, чтобы играть?
– Нет.
– Тогда зачем?
– Это имеет значение?
Ослепительная улыбка:
– Только для моего любопытства.
Темнит. Ведет светскую беседу? Возможно, хотя и сомнительно: не то место, не то время и не тот, хм, человек, чтобы разговаривать о всякой ерунде.
– Я должен ответить?
– Это было бы желательно.
С таким нажимом в голосе обычно произносят не «желательно», а «обязательно». Что ж, не буду устраивать тайну:
– Моя юная знакомая очень хотела посмотреть на игру и попросила о сопровождении.
Правда хороша всегда: можно не верить, можно пропускать мимо ушей, но значения она не теряет. Мужчина кивнул, словно услышал подтверждение собственным догадкам, и продолжил:
– Но ведь вы не только сопровождали вашу знакомую, верно?
Интересный поворот. Куда он меня выведет?
– Простите, не совсем понимаю.
– Вы посвящали ее в тонкости игры.
Ах, вот он о чем!
– Конечно, нужно было рассказать кое-какие правила и традиции, иначе происходящее оказалось бы для нее непонятным и, без сомнения, куда менее интересным.
– Да-да, – пухлые пальцы переплелись в замок. – Правила, традиции, результаты бросков…
– Это противозаконно?
– Нет, разумеется, нет! Но обычно положение костей становится известным по завершению хода, а не до того.
Светлые глаза не смотрели на меня, задумчиво изучая полировку ногтей, но уверен, от курчавого допросчика не укрылось ничего: ни одеревеневшие скулы, ни задержанное мной дольше, чем следовало бы, дыхание.
За нами шпионили? Плохо. Очень плохо. Остается надеяться, что это был случайный интерес, возникший, когда до слуха лазутчика долетел наш с принцессой разговор, а не нечто более серьезное. Впрочем, пока еще не все потеряно:
– Вы что-то путаете, heve.
– Разве? – Вот теперь взгляд медленно и значительно переведен на меня. – На трех кругах игры вы предсказали результаты всех бросков, ни разу не допустив ошибки.
Уф-ф-ф! Можно успокоиться: слежка велась только последние полчаса, не более.
Невинно улыбаюсь:
– Просто угадал.
– Вы либо невероятно везучи, либо…
– Я не преступал закон.
Он помолчал, забавно шевеля губами, словно жуя.
Возразить нечего: всем известно, что узнать, как легли кости, можно только прибегнув к магическим ухищрениям, но именно поэтому магия запрещена в игровых заведениях под страхом смерти. Причем неизвестно, каковой исход лучше: быть прирезанным тут же на месте менее удачливыми игроками или же попасть в покойную управу, а оттуда прямиком на каторжные работы, с которых, как это ни печально, не возвращаются. Попросту не выживают. Конечно, есть еще провидцы и гадальщики всех мастей, но их дар очень мало помогает собственно за игровым столом. Туманно предсказать удачу или предвидеть, в какой единственный момент и где нужно подстелить соломку, они могут, но поскольку свои прорицания делают вдали от места разворачивания основных событий, это не считается нарушением закона, а носит гордое имя «судьба». Или «рок» – кому как приятнее.
Я тоже не пользовался магией, да она мне и ни к чему в подобных делах: помимо чар существуют другие полезные штуки. Например, наследственность, хоть дурная, хоть хорошая. И мой собеседник медлит с выводами именно потому, что не знает истинной причины удачливости:
– Верно, не преступали. Но ваши действия требуют объяснения.
– Я всего лишь хотел развлечь hevary.
– И вам это удалось. Но выбор средства развлечения… несколько странен.
– Почему же? Вы считаете, что угадать бросок невозможно?
Он улыбнулся, обнажая тонкую полоску зубов:
– Возможно. Если кости крапленые.
О, это уже почти обвинение, и совершенно неважно, как все обстоит на самом деле: если я знаю, каков будет результат, значит, нахожусь в сговоре с шулером, и сие даже предосудительнее, чем собственно мошенничество.
– Мне неизвестно, краплены те кости или нет. 
– Они совершенно «чистые», – услужливо сообщил кьел из-за моей спины.
Значит, успели все проверить и выяснить? Хорошо работают. Впрочем, а что проверять-то: кости местные, и хозяин заведения строго следит за их «чистотой». Но для меня отмеченное обстоятельство чуть ли не хуже, чем выявленный крап. Чем теперь оправдаю свою «догадливость»?
– Хотелось бы услышать, что помогает вам узнавать результат броска до его завершения, – наконец-то изложил суть своего интереса курчавый.
– Зачем?
Легкий нажим в по-прежнему спокойном голосе:
– Вы не в том положении, чтобы задавать вопросы.
– А в каком я положении? Вызовете патруль и сдадите меня в управу? У вас нет оснований: везение не является преступлением.
– Если оно естественно, да.
– О, мое везение – самое естественное на свете!
Ситуация становится все напряженнее. В самом деле, на обвинение все имеющиеся факты не потянут: недаром же в народе говорят, что везет дуракам и пьяницам! А я легко могу сойти и за того, и за другого. Но странный человек на другом конце стола твердо убежден, что напал на след секрета, способного принести выгоду, следовательно, меня не отпустят. Просто так, уж точно. Нужно попытаться решить проблему поскорее и как можно более мирным пу…
– Вот ты где!
С одной стороны хорошо, что сижу спиной к двери: если бы видел лицо юного чудовища, не удержался бы от нелестных выражений в адрес принцессы, а с другой… Моя-то физиономия курчавому мужчине видна слишком хорошо, и образовавшаяся отчасти недовольная, отчасти испуганная гримаса – тоже. Как не воспользоваться удобным случаем?
– А это и есть ваша знакомая?
Я бы ответил, но Сари опередит кого угодно:
– Да! И требую объяснить, по какому праву вы его задерживаете!
С трудом удерживаюсь от того, чтобы спрятать лицо в ладонях. Ну куда ты лезешь, девочка, со своей тягой помочь? Это же не императорский дворец, где любой твой вздох ловят с почтением, а любое пожелание бросаются исполнять. Нельзя так себя вести с незнакомыми людьми в незнакомом месте. Опасно для жизни. Но одергивать ее высочество с целью заставить умолкнуть… Хм. Не хочется вызывать к жизни очередную обиду, за которую мне снова напророчат смертный приговор.
– Мы просто разговариваем, – сладко улыбнулся мой собеседник. – Не так ли, heve?
А вот ему я поддакивать не буду. Хотя бы потому, что разговор у нас не сложился, да теперь уже и не сложится.
– Больше похоже, что вы его похитили, – с вызовом заявила Сари.
– Право, откуда такие тревожные мысли в столь юной головке?
Мужчина попробовал смягчить положение, но только раззадорил принцессу:
– Если с ним что-нибудь случится, будете иметь дело с его госпожой!
– Поистине, страшная угроза… – курчавый уже еле сдерживал умиленный смех. – И кто же его госпожа?
А вот мне не хотелось не то, что улыбаться, а даже жить. Если сейчас эта дурочка ляпнет, что я служу ее императорскому высочеству, положение не исправится, зато возникнут лишние хлопоты. Гора лишних хлопот. И для меня, и для нее. К тому же…
– Заклинательница!
В первое мгновение я облегченно выдохнул, услышав слово, отличное от «принцесса», но потом с ужасом понял, что сделать вдох и снова наполнить легкие воздухом не получается. Лучше бы одернул. Наверное. Может быть.
– Заклинательница?
Он переспросил медленно, почти выговаривая по слогам, и каждый из этих слогов был гвоздем, забиваемым в крышку моего гроба.
Сари же победоносно закончила:
– Да, у него даже печать есть! 
Мой собеседник не был ни дураком, ни пьяницей, но сегодня ему несказанно везло в затеянной игре. И все же, последовало уточнение:
– У него или на нем?
Принцесса помедлила с ответом, видимо, начиная ощущать в происходящем неладное, но в силу отсутствия опыта промолчать или солгать все же не смогла:
– На нем…
Честное слово, проще было повеситься. Или утопиться, хотя для этого пришлось бы долбить прорубь в замерзшей реке. А еще можно отравиться или перерезать себе горло, но по крайней мере, во всех перечисленных случаях право выбора принадлежало бы мне и только мне, а теперь… Теперь моя дальнейшая судьба в руках неизвестного мне, но несомненно, корыстного и не особенно чистоплотного человека. Ну, ваше высочество, удружили!
– Это совершенно меняет дело.
Спокойная уверенность голоса не претерпела существенных изменений, даже окрашенная торжеством. Да, он опасен. Очень. И принцесса, похоже, наконец, заметила эту опасность, потому что… Воздух комнаты пришел в движение, и ничтожные доли мгновения эхо происходящего находило отклик где-то внутри меня, глубоко-глубоко, и казалось, только один крохотный шажок отделяет меня от того, прежнего. От Тэллора, который по порыву ветра мог узнать, с отрогов каких далеких гор в долину собирается прибыть ненастье… Но прошлое лишь жестоко поманило и тут же бросило, снова оставив в моем распоряжении слух, зрение и прочие инструменты тела, не обладающего никакими особыми достоинствами.
Могу только предполагать, что происходило за моей спиной. Наверняка, Сари позвала своего охранника и наставника, причем позвала отчаянно, испуганно, то бишь, неправильно, потому что связь между телохранителем и его подопечным, основанная на крови, независимо от желания того и другого переплетается с эмоциями, передавая волнение с одного конца ниточки на другой. Скорп не замедлил появиться, но мгновением раньше я услышал свистящее: «Враг!», темнота за креслом курчавого мужчины ожила, плотным щупальцем рванулась к свету, обрела свободу и оказалась… Человеком. Способным остановить и остановившим легендарного боевого мага.
Пока главное действо разворачивалось где-то позади, я решил покинуть кресло, чтобы обзавестись хоть каким-то путем к отступлению. Времени как раз хватило, чтобы встать, повернуться и увидеть, чем закончилась маленькая потасовка в частном кабинете игрового дома «Тихая застава», который отныне и до скончания веков в моей памяти останется под именем «Тихая подстава».
Сари стояла столбом, округлившимися глазами уставившись на прислонившегося к стене скорпа, причем хоть черноволосый охранник принцессы и силился придать своей позе прежнюю изящную небрежность, но выходило плохо: больше всего было похоже, что упадет в тот же миг, как лишится опоры. Кьел, благоразумно отступивший в сторону, остался почти безучастным к происходящему: наверное, подобное не было ему в диковинку. А вот я, признаться, несколько опешил, когда повнимательнее рассмотрел противника скорпа.
Женщина. Не особенно высокая и довольно костлявая, но настолько длинноногая и длиннорукая, что кажется внушительнее всех присутствующих. Маленький аккуратный нос, чуть выдвинутые вперед челюсти, узкие губы приоткрыты и между ними виднеется кончик языка. Занятная гримаса… Глаза прищурены, веки лишены ресниц, и от того взгляд напоминает капризных южных ящериц, которых держат в богатых домах для ловли насекомых и мышей. Короткие пряди тонких волос почти прозрачны и создается впечатление, что череп гол. А это что, татуировка? Сеточка еле заметных сиреневых линий на шее и скулах… Нет, показалось: стоило лишь моргнуть, как странный рисунок исчез, словно его и не было. Но не слишком ли легко для разгара зимы незнакомка одета? Понимаю, тонкое вязаное полотно меньше всего сковывает движения, и все же…
– Кэр?
Кто это? А, Сари обращается к замершему у стены скорпу. Его так зовут?
– Кэр, что с тобой?
– Все хорошо, моя госпожа. Не волнуйтесь и… Вам лучше выйти за дверь.
– Но…
– Прошу вас.
Наверное, принцесса нечасто слышала от своего наставника просьбы, да еще подкрепленные таким выразительным взглядом: ее высочество хлопнула ресницами, обиженно сжала губы, но исполнила требуемое. Вышла. А дверь поспешил прикрыть кьел, снова вернувшийся к исполнению своих обязанностей и занявший место по правую руку от хозяина.
– Так-так-так… – Курчавый уже устал улыбаться и, вместо того, чтобы торжествующе кривить губы, позволил себе удовлетворенно погладить пальцами подбородок. – Какое любопытное общество подбирается: юная девушка, телохранителем которой служит боевой маг, и парень с печатью Заклинательницы. Грех не использовать столь удачный расклад!
– Что вам нужно?
– Э нет, милейший, вот теперь вы будете открывать рот только по моему приказу, а в остальное время слушать. Внимательно слушать! Иначе отправитесь доказывать кому-нибудь из надзорных, что не мошенничали посредством имеющейся у вас печати, а ваш знакомый… – Он презрительно посмотрел на скорпа. – Тихо скончается не позднее, чем через ювеку. 
Блеф? Но на мой вопросительный взгляд маг коротко, еле заметно кивает. Совсем все плохо. И я еще не узнал, чем могу оказаться полезным. Хорошо бы, это было в моих силах, иначе…
– Каким образом вы узнаете результат броска?
– Это не имеет отношения к магии.
– Понимаю, что не имеет: моя девочка очень тонко чувствует любые магические проявления.
Девочка? Жутенький ребеночек, ничего не скажешь.
– Это… врожденное умение. В определенном состоянии мне удается узнать результат, но скорее предположить, опираясь на опыт, чем угадать.
– Подробности меня не интересуют! Вы можете проделать такое с любыми костями?
– Не знаю.
– Как это?! – Он взволнованно повысил голос, как и любой на его месте, оказавшийся в шаге от клада, но пока не дотянувшийся до ларца с сокровищами.
– Я очень редко этим занимаюсь, потому что требуются силы и время, чтобы привыкнуть к костям.
– Привыкнуть?
– Да, мне нужно сначала посмотреть на игру и игроков, что не менее важно, и только потом, возможно…
Он глухо хлопнул ладонью по столу:
– Никаких «возможно»! Вы, верно, не совсем поняли условия?
Не понял? Увы, понял и слишком хорошо. Но предпочитаю сначала услышать версию заказчика, и только потом делать собственные выводы. Есть печальный опыт: сколько раз таким образом накалывались на описаниях средоточений, и не сосчитать.
– Я пока еще их не слышал, heve.
– Так вот, слушайте! Вы кое-что сделаете для меня. То, что вам, похоже, по силам. Отказ не принимается, но, уверен, его и не последует: даже если жизнь этого мага вас не волнует, покойной управе будет небезынтересно узнать о ваших… забавах. Надеюсь, вы понимаете, к чему это приведет?
Я-то понимаю, и лучше всех, кто находится в этой комнате, вместе взятых. Но ты ошибся в одном, дяденька: жизнь скорпа значит для меня гораздо больше, чем моя собственная. И слава богам, что ты не догадываешься, почему!
– Что я должен делать?
– Узнаете в свой черед. Завтра, в полдень. Вас встретят.
На бархат столешницы упала полупрозрачная пластинка размером в пол-ладони. Курчавый мужчина степенно поднялся на ноги и, сопровождаемый кьелом и странной женщиной, покинул кабинет. Скорп проводил их взглядом, потом тяжело выдохнул, медленно сползая по стене на пол.
– Кэр! – Принцесса, не замедлившая вернуться, как только появилась такая возможность, шлепнулась на колени рядом с магом. – Что с тобой?
Он не ответил, как будто не мог собрать для шевеления губ достаточно сил. Сари гневно обернулась ко мне:
– Ну что ты стоишь?! Ему надо помочь! Поднять и…
Я задумчиво предположил:
– А вдруг, это заразно? Что-то не очень хочется его трогать.
– «Заразно»?! – Возопила ее высочество, теряя остатки терпения, и я уже приготовился пострадать от дальнейших проявлений венценосного гнева, но скорп издал звук, похожий на смешок, только совсем неразборчивый, потом судорожно тряхнул головой и опроверг мои основные опасения:
– Ты не заразишься: простым прикосновением ЭТО не передается.
Хороший ответ. Обожаю подобные фразы: вроде бы должны успокаивать, а вместо того вызывают еще больше тревоги. Значит, все-таки болезнь. Точнее, больше всего похоже на отравление. Но кто и когда успел его отравить, а главное, каким чудом? Скорость реакции скорпа намного выше, чем даже у самого тренированного и талантливого наемного убийцы, и опередить боевого мага можно лишь в одном-единственном случае. Если точно знать, в какой точке пространства он окажется в следующее мгновение.

Нить вторая.

Хруст? Нет, шепоток:
Под снежным ковром ловко 
Прячутся тайны.

– Мы тебя подставили? – Спросил Кэр, стараясь усесться в кресле с наибольшим удобством, что и само по себе (если принять во внимание довольно плачевное состояние обивки сиденья) было занятием непростым, требующим выдумки и сноровки, а учитывая слабость, которую скорп испытывал (но довольно ловко скрывал от принцессы, всю дорогу опираясь в основном на меня), превращалось и вовсе в нечто невыполнимое.
– Ну…
Что можно ответить в сложившейся ситуации, тем более, человеку, находящемуся фактически на смертном одре? Правильно, только правду:
– Да.
Маг вздохнул, но взгляда не отвел, хотя, наверное, следовало бы. Например, чтобы сохранить лицо уверенного и опытного вояки, а не давать волю виноватому сожалению.
– Сильно?
Хм. Вопрос, спору нет, важный. Для истории. Но по моему скромному мнению, здесь и сейчас не имеющий ровным счетом никакого значения.
– Я что-нибудь придумаю.
– Не сомневаюсь. И все же… Что произошло?
– Ах да, тебе же было не до вникания в подробности…
Воспользовавшись тем, что принцесса посредством моего не слишком упитанного кошелька отправилась улаживать разногласия с хозяином гостевого дома, до которого удалось с нашей помощью доплестись скорпу (идти в мой дом маг, разумеется, отказался наотрез), я описал явление ее высочества в кабинет. Красок нарочно не сгущал, но Кэр разочарованно покачал головой:
– Как неосмотрительно.
– Гораздо хуже! Надеюсь, ты-то хоть представляешь, во что она меня втравила?
– Осудят за шулерство? – Высказал предположение скорп.
– И это тоже, но есть вещи пострашнее. Если магия запрещена к использованию в игре, как таковая, а маги в этом смысле находятся вне закона, то впутать в скандал Заклинателей, значит, дать повод к введению новых ограничений и запретов.
Глубина темных глаз Кэра наполнилась неподдельным удивлением:
– Тебя это волнует?
– Да, а что такого?
– Никогда бы не заподозрил тебя в заботе о благе Заклинателей. Впрочем, ты ведь с детства прислуживаешь…
Я навис над скорпом, упираясь ладонями в подлокотники.
– Запомни хорошенько: я не прислуживаю. Я служу. Чувствуешь разницу?
– А она имеется?
– Имеется, поверь, и очень даже большая. Но дело не в том, к какому лагерю я принадлежу или хотел бы принадлежать. Подумай сам: кто такие Заклинатели прежде всего? Не по силе, не по возможностям, а по природной принадлежности? Кто они?
Кэр долго смотрел мне в глаза, словно стараясь прочесть в них правильный ответ, потом беспечно выдохнул:
– Маги.
– Вот! И ты считаешь, что если прижмут одних представителей магического сословия, то других оставят в покое? Как же! Под колеса попадут все, не сомневайся! Начнут, конечно, с малого: скажем, с увеличения подушной платы, а вот на чем остановятся и остановятся ли вообще… Даже представлять не буду. Ты хочешь закончить жизнь в новой Войне Туманов? На здоровье! А я не хочу. И раз уж ключи от дверей беды доверены мне, постараюсь сохранить их в неприкосновенности.
– Не преувеличиваешь?
– Нисколько. Конечно, меня вряд ли сдадут в покойную управу: скорее, полоснут по горлу да столкнут в реку, но чем аглис не шутит? Если этот любопытный дяденька захочет принять участие в играх политических, в моем лице у него на руках неслабые козыри.
Скорп расслабился и совсем оплыл в кресле, став похожим на брошенную и забытую хозяйкой куклу.
– Пожалуй, ты прав. Война не нужна ни императору, ни народу империи.
– Но она может начаться.
– Ты же только что обещал уладить все миром? – В голосе Кэра послышалось ехидство.
– Обещал – сделаю. Но даже способный закончить сражение, не начиная его, полководец все же должен составить план боевых действий. А для этого мне нужны сведения. 
– Какого рода?
– Твое состояние: причина, развитие, последствия?
Скорп позволил себе потратить немного сил на то, чтобы пошире распахнуть веки:
– Зачем тебе все это?
– Затем! От любого недуга есть лекарство.
– Кроме одного. Смерти.
Удивительная осведомленность! Я выпрямился и скрестил руки на груди, принимая позу недовольного нерадивостью школяров учителя:
– Твои личные впечатления меня не интересуют. 
– Что так? – Кэр прикрыл один глаз, от чего выражение бледного лица приобрело насмешливый вид.
– Я не шучу. Каким ядом тебя отравили?
– Откуда ты знаешь, что это был именно яд?
– Оттуда! Или отсюда, какая разница?! Хватит играть в прятки! Или скажешь, или…
Искренний интерес:
– Или?
– Ее высочество будет предоставлена самой себе. С сегодняшнего же вечера.
Некрасиво шантажировать больного человека? Весьма некрасиво. Непременно буду себя стыдиться, но несколько позже. Когда этот самый больной человек перестанет придуриваться и начнет отвечать на вопросы.
Я угадал: возможность того, что принцесса останется без присмотра, оказалась достаточной причиной для откровенности.
– Хорошо. Все равно, ничего не изменится… Видел ту девицу, с прической, словно кисель? Хорошенько рассмотрел?
– Не слишком.
– А жаль, потому что до сегодняшнего дня считалось, что их  больше нет.
– Кого «их»?
– Гаккаров.
Гаккар… Такое впечатление, что я уже мельком слышал это слово. Но где и когда?
– Кто это такие?
Скорп качнул головой:
– Я и сам мало, что знаю. Но эти существа использовались для борьбы с магами. Очень давно, несколько сотен лет назад. И считалось, что они полностью вымерли.
– Конечно, не собственной смертью?
– Конечно, – он попытался улыбнуться, но гримаса получилась грустная. – Их уничтожили после подписания мирного договора. Собственно, уничтожение было одним из условий мира.
– Понятно. Оставим в покое прошлое и вернемся к настоящему: раз уж сие чудо оказалось рядом с нами, объясни, что именно оно с тобой проделало.
– Я не знаю.
– Как это, не знаешь?!
– Именно, что не знаю, – скорп прижался затылком к спинке кресла. – Все, что могу сказать: она дохнула в меня.
– Дохнула?
– Ну да. А как только ее дыхание достигло меня… Я умер.
– Постой! Умер? Насколько я могу судить, мертвецы не двигаются и не разговаривают, если, конечно, над ними усердно не поработает некромант, но дяденьки с костяным посохом и кровавыми жертвоприношениями ни в кабинете, ни за его пределами не наблюдалось. Это шутка? На мой взгляд, неудачная.
– Нет. Я, в самом деле, умер. Почти. Точнее, любой другой маг на моем месте был бы уже трупом, а мне… Можно сказать, повезло.
Начинаю понимать, куда он клонит: цеховые секреты и все прочее. Не горю желанием их узнавать, но придется.
– В чем заключается везение?
Кэр с минуту смотрел на меня, словно раздумывая, стоит ли доверять непосвященному знания, не подлежащие разглашению, но потом, видимо, окончательно осознал значение собственных слов о смерти (как известно, покойники вправе не хранить тайны, доверенные им при жизни) и пояснил:
– В том, что мое тело способно запасать Силу впрок.
Занятно. До сих пор думал: живому существу подобное осуществить невозможно. Но разве дело только в этом?
– Допустим. И?
Но скорп вместо того, чтобы продолжить рассказ, распахнул глаза:
– Тебя не удивляют мои слова?
Начинается… Да мне плевать, что, как и где ты копишь! Откуда такая любовь к нагнетанию напряженности?
– Это замечательно. Это чудесно. Это восхитительно, наконец. Но, аглис меня задери, я все еще ничего не понимаю! И не пойму, пока ты не перестанешь ходить вокруг да около!
– О, прости… Все время забываю, что ты не маг.
– Вспомнил еще раз? Хорошо. И что дальше?
– В отличие от полуодаренных маги постоянно поддерживают связь с Потоком, понимаешь? Поддерживают собственным телом, а не иными ухищрениями. Поэтому мы всегда и назывались «одаренными». Получившими в пользование драгоценный дар. Если связь разрывается, маг умирает. Такова плата за могущество.
– Умирает? Но как маги тогда вообще появляются на свет? Или ты хочешь сказать, даже младенцы умеют обращаться с Потоком?
– Конечно, нет. Мы учимся. Трудимся. Совершенствуемся. Но когда достигаем назначенного нам уровня, уже не можем повернуть назад. Это как…
– Сарса?
– Вроде того. Только еще хуже: от дурмана можно избавиться, пусть и путем великих жертв, но тело мага, лишенное доступа к Силе, не способно жить.
Вот как? И скажите мне тогда, почему неодаренные завидуют одаренным? Знали бы они… Стойте! Из всего сказанного следует, что…
– Сейчас ты отрезан от Потока?
Скорп смежил веки:
– Да.
– Но как это стало возможным?
– Я же сказал: не знаю. Помню, старый наставник говорил мне, что единственный способ справиться с гаккаром, убийцей магов, это не подходить к нему близко. Большего он не рассказывал.
– Наверное, потому что сам большего не знал.
– Наверное.
Я потер нижнюю губу костяшками пальцев.
– Значит, этот самый гаккар каким-то образом может разрывать связь мага с Потоком… Что, собственно, и было проделано. Но поскольку в твоем теле было накоплено некоторое количество Силы, ты остался жив. И как долго будешь оставаться?
Кэр улыбнулся:
– Это неважно.
– Это очень важно! Чем больше времени в запасе, тем вероятнее найти способ тебя спасти.
– Такого способа нет. Я уже мертв. Прими это и пообещай…
– Ну уж нет! Никаких обещаний, пока есть хоть малейший шанс!
– Пообещай!
О, он пока еще способен повышать голос? Отрадно, но… Ни к чему хорошему не приведет.
– Что пообещать?
– Не бросай ее.
Новый умоляющий взгляд. Надо признать, в сочетании с мертвенной бледностью лица и испариной, заставившей черные волосы плотно прильнуть к голове, производит впечатление. На юных оруженосцев и седых ветеранов. Но поскольку из возраста первых я давно уже вышел, а до лет последних, в силу сорвавшихся с привязи событий, могу и не добраться, то старания скорпа пропали впустую. Нет такой силы, которая способна заставить меня что-то делать. Нет вовне, разумеется, а вот внутри моей упрямой черепушки… Но Кэру совсем не обязательно знать подробности.
– Вот это как раз не имеет значения. Никакого. Забудь о принцессе: сейчас тебе нужно думать только и исключительно о своем собственном благополучии.
Долгая скорбная пауза.
– Не могу.
– Дурак!
Он не отвечает: бережет силы, а заодно позволяет разоряться мне.
– Повторить, раз уж не понял? Думай только о себе. ТОЛЬКО. О. СЕБЕ. Сколько времени ты еще сможешь оставаться между жизнью и смертью?
Тихое:
– Не больше ювеки.
– Вот всю эту ювеку будь добр не вспоминать ни имя, ни лицо, ни голос… Да вообще ничего не вспоминай! Представь, что снаружи ничего нет. Сможешь? Есть только ты и твое желание жить.
Скорп усмехнулся – уже не голосом, не губами, не взглядом, а одним только выдохом, чуть более шумным, чем предыдущие:
– Хочешь, чтобы я спрятался в ментальном коконе?
– Да.
– Откуда тебе знакома эта практика?
Я закинул голову, озирая усталым взглядом потолок: кривые балки с выпавшими сучками, свежие нити паутины, протянувшиеся из угла в угол -привычно и знакомо… Как и все прочее.
– Я много всякого знаю. И когда дела пойдут на лад, так и быть, расскажу, откуда. Наверное. Может быть.
– Когда пойдут на лад? Все еще веришь?
– Другого не остается.
Прислушиваюсь к быстрым легким шагам на лестнице. Кто-то поднимается. И этот «кто-то» не должен сюда входить.
Уже с порога прошу:
– Постарайся дожить до завтра.
Но в ответ слышу все то же упрямое:
– Не бросай ее.
– Завтра поговорим!

***

Думай, Тэйлен, думай! Хоть раз за истекший год воспользуйся тем незамысловатым предметом, который находится у тебя на плечах! Не получается? Мозги заржавели? Ну да, скрипят хуже несмазанных петель. Мне бы самому ментальный кокон не помешал, вот только в отличие от скорпа не могу выделить одной-единственной задачи, на исполнении которой следует сосредоточиться. Да еще эти его печально-отчаянные «не бросай»… Сари не игральная кость: не вытряхнешь из стаканчика на сукно стола и не сгребешь обратно, когда придет черед следующего броска. Хотя при большом желании и достаточном умении можно и будущую императрицу повернуть к себе нужной стороной. Если делать нечего. А у меня забот – по горлышко.
Чего жаждет курчавый хозяин гаккара, гадать не нужно: завтра узнаю. Но вот сможет ли он купить мои услуги? Цена будет только одна. Жизнь скорпа. Все остальное меня волнует несколько меньше. И вовсе не из человеколюбия и прочих благородных глупостей! Дела обстоят гораздо проще: если Кэр умрет, принцесса со своим дурным характером, отягощенным потерей наставника, свалится на мое попечение. А зачем мне в расцвете лет такая ноша? Я, можно сказать, только-только начинаю жить. Жениться вот собрался, семью завести, детишек настрогать, на радость матушке. Обеим матушкам. И надо же, все мечты о тихом семейном счастье могут в одночасье развеяться туманом из-за дурацкого происшествия, виновником которого является…
Собственно, я и являюсь. Что возьмешь с Сари? Девчонка. Азартная, горячая, порывистая. К тому же, скорп намекал, что если ей попадает вожжа под хвост, лучше отойти в сторону. Любопытно, почему? А, ладно: потом выясню. Не это сейчас главное, вовсе не это. 
Жаль, что Валлор остался в поместье: он бы мог помочь, с его-то умениями… Послать весточку Сэйдисс? Нет, сначала нужно намылить шею и перекинуть веревку с петлей через сук самого толстого дуба в саду мэнора. Если вспомнить, как неодобрительно мать и повелительница относится к моим невинным визитам в игровые дома, и речи быть не может о признании. Тем более, своим необдуманным поведением и стремлением лишний раз покрасоваться я поставил под удар хрупкое мирное сосуществование Заклинателей и всего прочего люда, магического и не слишком. Теперь-то понимаю в полной мере причину вражды моих бывших родичей с магами, точнее, магов с ними…
Итак, одаренные не способны существовать, не имея связи с Потоком: потому и рвутся поближе к широким руслам, чтобы ни в чем себе не отказывать. Что ж, достойная плата за возможность магичить. Какой коварный бог придумал подобным образом уравновесить чаши весов? Легенды молчат. Как молчат и о других, не менее интересных вещах.
Маги не имеют права вмешиваться туда, где правит бал его величество Случай. Запрет установлен хоть и не божественным провидением, а волей императора, но свою разумность оправдал многократно: в игре должны быть равны все участники. И каждый должен иметь шанс на победу, пусть призрачный и почти неосуществимый, но непременный. Говорят, Таккор, первый император Сааксана, именно в игре выбирал себе полководцев и министров, наблюдая за тем, как кому везет. И ведь хорошо выбирал! По крайней мере, во времена его правления дела у Империи шли легко и гладко, чего не скажешь о сегодняшнем дне: вроде жизнь вокруг тихая и смирная, но больше всего похожа на болото, в котором мы все постепенно увязаем, не замечая топкой жижи, уже добравшейся до щиколоток. А впрочем, что мне за дело до государственных тягот? У меня свои имеются. В превеликом множестве.
Если применять магию в игровых домах просто запрещено, то Заклинатели не должны и на милю приближаться к местам, где раздается стук костей, потому что считается: одним своим присутствием могут повернуть игру в нужную сторону. Вообще-то, так оно и есть, и даже хуже, но простым смертным не дозволено знать большего. И так пуганы донельзя… Стоит возникнуть малейшему подозрению, в народе начнется гул: мол, совсем Заклинатели распоясались, пора приструнять. А за давностью лет из памяти выветрилось, насколько могущественны дети Хаоса, значит, начнется драка, из которой живыми выйдут далеко не все. И Заклинателям снова придется воздвигать между собой и остальными стену, которую они только-только разобрали до невысокого заборчика… По моей вине? Не хочу оказаться предателем. Что угодно, лишь бы не это!
– Тэйлен!
Знакомый голосок звучит откуда-то сзади. Звучит обиженно и нетерпеливо, а еще – досадливо. Причем досада возникает с моей стороны, мгновенно и непреклонно.
– Ты можешь идти помедленнее?
Помедленнее? Я и так еле плетусь обратно в мэнор. Я должен бежать. Мчаться. Лететь. Я должен успеть. Успеть что-то сделать, пока не стало слишком поздно.
– Да остановись ты!
Рывок ухватившимися за полу куртки руками. Не слишком сильный, но ощутимый. Главное, заставляющий остановиться и обернуться, чтобы оказаться лицом к лицу с принцессой.
Зеленые глаза под снова выкрашенной в черный цвет челкой мрачны, как океан в преддверии бури. Нос, и без того длинный, торчит вперед настоящим клювом. Хищная такая птичка… Ворона. Сейчас взмахнет руками, как крыльями, и вспорхнет.
– Ты меня слышишь?
Продолжаю осмотр раскрасневшегося принцессиного личика. На подбородке намечается прыщик: красное припухлое пятнышко. И в правом уголке рта что-то похожее. Неужели простуда? Не хватало еще уморить ее высочество прогулками по морозу.
– Я с тобой разговариваю!
– Орать совершенно незачем: всю округу перебудите.
Сари возражает:
– Здесь никого нет, кроме нас, так что могу делать все, что захочу!
В самом деле? Оглядываюсь вокруг.
Действительно, никого: улочка, по которой мы идем домой, сплошь застроена каретными сараями, по причине давно и основательно наступившей зимы, закрытыми за ненадобностью. Да, пожалуй, будить здесь некого. Но и повода кричать тоже нет:
– К сожалению, ваше высочество, желания не имеют ничего общего с возможностями.
– Ты о чем? – Непонимающе хмурится принцесса.
– Вам ли не знать? Мы никогда не делаем то, чего искренне желаем. Мы делаем лишь то, к чему нас вынуждают обстоятельства.
В самом деле, я ведь решил показать свои умения только ради (и, разумеется, после) получения одобрения принцессы. Если бы девчонка скучно сморщилась или заявила, что ей совсем не хочется ничего знать об игре в кости, у меня даже в мыслях не возникло бы… Наверно. Может быть.
– Неправда! – Топнула ногой Сари. – Ты шел быстро, потому что хотел этого. А я кричу, потому что…
– Потому что испытываете страх.
– Вот еще! Я не боюсь!
– Боитесь. До дрожи в коленках. И могу спорить, сейчас по вашей спине вверх-вниз бегают мурашки.
– Ничего я не боюсь!
– А следовало бы: пережитый страх надолго отвращает от совершения глупостей.
– Каких еще глупостей?
– К примеру, тех, что вы успешно явили миру в игровом доме.
– Ты… – Она поперхнулась гневом. – Да как у тебя язык поворачивается?! Я хотела помочь тебе!
Верно, хотела. Но благие намерения настолько редко приводят к столь же благому результату, что пожалуй, надежнее и уместнее действовать «во зло».
– И трогательное участие в моей судьбе едва не свело в могилу вашего наставника.
– Он не умрет!
– Кто знает? Пока в деле разрушения вы продвигаетесь успешнее, чем в деле созидания.
Зеленые глаза темнеют:
– Ты обвиняешь меня?
– Обвиняю? Всего лишь ставлю оценку. Неудовлетворительную.
– Да по какому праву?!
– По праву человека, которому вы подписали приговор. А вот каким будет наказание, даже думать боюсь.
– Приговор, значит? – Сари раздула ноздри, став еще некрасивее, хотя казалось, дальше уже некуда. – Я подпишу. Я подпишу тебе такой приговор, что ты будешь валяться у меня в ногах и молить о пощаде!
А вот это вряд ли. Если не придумаю, как действовать, не доживу до обещанной плахи.
– Это все, на что вы способны? Угрожать? Как мало…
Поворачиваюсь к принцессе спиной. Шагаю вперед. 
– Куда собрался? Я еще не закончила!
– Мне не о чем разговаривать с распалившейся по пустяку глупой девчонкой.
– Глупой девчонкой?!
Шурх. Шурх. Ш-ш-ш-ш-ш… Кристаллики снега, не примятые ногами прохожих, покатились по утоптанной грязно-серой мостовой. Ветер? Ему неоткуда взяться на этой улице, потому что она проходит с северо-востока на юг, а ветра в Нэйвос приходят преимущественно с северо-запада.
Печать закипела в груди жидким железом – тяжелая, чужая, ненавистная и… такая полезная. В отдельных случаях. Например, при встрече с Заклинателем. Но кто бы мог подумать?!
– В длани твои, на волю твою… – шепчу скороговоркой, больше для самого себя, нежели для печати, потому что она раньше меня догадалась о происходящем и приняла бразды правления моим телом. Но не произнести эти несколько скомканных слов кажется кощунственным. Хотя бы потому, что правила должны оставаться правилами. Всегда.
Первая волна приходит спустя вдох после вступления печати в права. Метит в спину, но натыкается на непреодолимое препятствие и разочарованно откатывается назад, к своей родительнице. К ее императорскому высочеству, принцессе Мииссар.
Пальцы сгибаются птичьими когтями, готовые поймать любую, самую юркую прядь Потока, рожденного не природой и не капризом богов, а человеком. Его собственной волей. Повернуться? Остаться стоять спиной к противнику? Не мне решать: печать уверенно и резко заставляет крутнуться на каблуках и оказаться лицом к лицу с Сари, которая…
Да, что я могу сейчас делать самостоятельно, так это смотреть. Во все глаза. И жалеть, что девчонка не может наблюдать себя со стороны, потому что зрелище восхитительное. Волшебное. Почти божественное. 
Фонарей на Каретной улице не зажжено, но света луны, перешагнувшей через середину цикла, вполне достаточно, чтобы был виден тонкий силуэт, окруженный взбесившимся воздухом. Марево сгущающихся и от того постепенно теряющих прозрачность лент плетет вокруг принцессы щит, способный стать вполне осязаемым и совершенно непробиваемым. Для любого оружия. Но мне не важно, сколько слоев воздуха, сменившего хаос на упорядоченность, окажется на моем пути: я жду атаки, и только ее. Точнее, жду не я, а печать.
И атака не медлит: одна из лент, приобретая на лету молочно-белое мерцание и остроту бритвы, срывается с кромки «щита», направляясь ко мне – врагу, замершему в десятке шагов от девчонки. Врагу, в распоряжении которого нет ни щитов, ни клинков. Врагу, который сам по себе сейчас вообще не человек, а всего лишь… Контур. Всего лишь русло, по которому может течь любой поток, и слабый, и сильный. Я не способен победить мощь Заклинателя. Я могу только отразить ее. Отправить обратно. Но для этого…
Большой и указательный пальцы правой руки кольцом смыкаются на «древке», цепко захватывая и заставляя гибкое воздушное «копье» изменить направление полета, скользнуть «острием» по подставленной ладони. Большой и средний пальцы левой руки перехватывают, разворачивают, бросают обратно, но не наобум, не наугад, а точно в то же место, откуда начиналась атака. Лента воздуха, усилиями печати еще более упорядоченная и уверенная, врывается в стык между своими единокровными сестрами, проникая за оборонительные порядки и готовя удар с тыла. Принцесса не замечает угрозы, атакуя еще раз, бездумно и яростно, но мои пальцы капканами смыкаются вокруг струй воздуха еще быстрее, потому что печать уже уяснила возможности противника и выбрала изо всех доступных способов самый простой и безопасный. Для всех нас.
Второй прорыв в тылы врага оказался ощутимее: Сари вздрогнула, покачнулась, и на бледном личике появилось сомнение в успехе, а это верный признак победы. Моей. Потому что, ведя сражение, ни в коем случае нельзя сомневаться в своих силах – проиграешь. Третьей атаки не последовало вовсе: девчонка сдавленно вскрикнула, пойманная в ловушку «щита», сотканного внутри ее собственного из воздуха, предавшего свою госпожу.
– Пусти!
Печать успокаивается, значит, дело сделано, и мне больше ничего не угрожает. Какое-то время.
– Пусти, слышишь?!
Это мне говорят? О, простите: кричат. Вот только крик получается больше похожим на хрип. Разумеется, если грудная клетка сдавлена воздушным панцирем, громкие звуки издавать несколько затруднительно.
– Пусти!
Одергиваю куртку, скособочившуюся от несвойственных для меня в обычной жизни телодвижений. Мышцы и связки пока еще не болят, а вот суставы начинает ломить, как у старика в осеннюю непогоду. Хорошо еще, схватка продлилась менее минуты: вот когда Сэйдисс посвящала меня в очередную особенность использования печати (просто так, чтобы имел в виду), покрутиться пришлось изрядно, и ювека постельного режима оказалась самым меньшим из зол.
– Я вас не держу.
– Пусти…
Она почти плачет. Нет, точно, плачет: на щеках заметны влажные дорожки.
– Вы сами виноваты.
– Я… Тебе это нравится, да?
– Что именно?
– Издеваться!
Кто бы говорил об издевательствах! Скорее, принцессу можно заподозрить в желании… Стойте. Она что, не знает, как действовать? Ну и дела… Кажется, все гораздо серьезнее, чем я предполагал. То есть, мир не просто падает в пропасть, а еще и машет крыльями, стараясь скорее добраться до дна.
– Успокойтесь.
– Сначала отпусти!
Делаю глубокий вдох. Медленно выдыхаю. Повторяю упражнение. Хаос, Вечный и Нетленный, где мне взять терпения? Хоть чуточку?
– Я не имею никакого отношения к вашим затруднениям.
– Лжец!
– Можете верить, можете не верить моим словам, но… Вместо препирательств взгляните, скажем, вот туда, на крышу. Видите водосточный желоб? Он не цельный, а состоит из наборных колен. Сосчитайте их количество, а еще скажите мне, на скольких стоит клеймо мастера. Если справитесь, так и быть, отпущу.
Принцесса смерила меня взглядом, обещающим смерть не менее, чем в котле с кипящим маслом, но все же подняла взгляд. И честно начала считать. А я, с трудом справляясь с улыбкой, наблюдал, как марево воздуха становится все прозрачнее, а ленты теряют свои очертания. И когда Сари торжествующе открыла рот, чтобы сообщить о своих достижениях, вместо выслушивания никому не нужного ответа спросил:
– Теперь все хорошо? 
Девчонка дернула бровями, раздула ноздри, собираясь познакомить меня с новыми угрозами, но в следующее мгновение поняла, что дыхание, да и движения больше не затруднены, следовательно…
– Мерзавец!
Ну вот, получил. А за что, спрашивается? За то, что постарался быстро привести юную и неопытную Заклинательницу в чувство? Честное слово, было бы у меня больше сил, не посмотрел бы на титулы, надрал бы задницу венценосной особе так, чтобы сидеть трое суток не могла! Впрочем, свое наказание принцесса еще получит. Когда будет хоронить скорпа. Если будет хоронить.
– Только с начала не начинайте, прошу: еще одно незапланированное пробуждение печати подорвет мое и так не великое здоровье.
– Еще одно? Хочешь сказать… – Кажется, Сари начала догадываться.
– А вы думали, что заслуга целиком и только моя? Спешу разочаровать: я совершенно ни при чем. Все сделано за меня, без моего желания и уж конечно, без спроса.
– Ты…
– Прежде чем продолжать выяснять, кто прав, а кто виноват, предлагаю переместиться в более приемлемое для переговоров место, а именно, домой. И чем скорее, тем лучше!

***

До мэнора мы добрались уже заполночь, и к нашему счастью, все домочадцы спали. На стук входной двери и шлепанье выглянула только матушка, но узрев меня и принцессу в добром здравии (а это самое важное, не так ли?), вернулась к себе, позевывая и на ходу переплетая косу. Пока Сари скидывала верхнюю одежду и приводила в порядок мысли, я нагрел молока, размешал в нем пару ложек привезенного Каулой горного меда, и с кружкой напитка, который все матери почитают единственно возможным для хорошего сна своих детей, отправился в комнату принцессы.
Девчонка сидела на кровати, хмуро уставившись на пальцы собственных босых ног, словно видела их впервые и неприятно поражена открывшимся зрелищем. Я протянул питье:
– Согрейтесь.
– Мне не холодно.
Так, продолжаем дуться? Ну, по этой части Тайрисс в юности была куда искуснее, и все же мне удавалось справиться с ее обидами. Точнее, не мне, а Тэллору, который обладал всеми качествами, необходимыми для завоевания симпатий юных красоток, но кое-что я сохранил. А кое-что и преумножил:
– Тогда просто сделайте мне приятное.
Зеленые глаза подозрительно сузились:
– Зачем это я буду делать тебе приятное?
– Потому что неприятного я сегодня получил с излишком.
Своевременное напоминание о вине (только не укор ни в коем случае!) способно сделать больше, чем прямой приказ: принцесса вздохнула, но сомкнула ладони на кружке. И сделала глоток.
– Вкусно.
– Конечно, вкусно. Мне незачем вас травить.
– А мог бы.
Это верно. Отравить, расчленить, сжечь, смешать золу с землей, разбить клумбу и посадить на ней весной, скажем, пион: говорят, этот цветок любит расти на останках. Может, и следовало так поступить? В любом случае, момент упущен.
– Оставить имперский престол без законного наследника? Я не настолько самонадеян.
– А что такого? Подумаешь, нашлось бы много желающих.
– Задумайтесь над своими словами. Точнее, над одним из них.
Принцесса криво усмехнулась:
– Это над каким же? Над «желающими»?
– Нет. Над словом «много».
– Так хорошо же: будет, из кого выбирать! Или нет? – Добавила она, заметив в моем взгляде грустную улыбку.
– С одной стороны, хорошо, с другой… Позвольте сделать небольшое отступление. У любого события всегда есть две стороны, хорошая и плохая. Это как две горсти песка на весах: довольно нескольких крупинок, чтобы одна из чаш перевесила. Но песок, как ни странно, насыпается из одного и того же мешка, только разными руками. Так и с вашим предположением о претендентах на престол. Большое количество полезно, но не в борьбе за власть. Собственно говоря, даже два лагеря способны ввергнуть страну в бурю гражданской войны. А я еще надеюсь прожить свою жизнь в мирной стране. С вашего позволения.
Сари слушала внимательно, не перебивая, хотя подозреваю: знала все рассказанное так же хорошо, как и я. Точнее, наверняка уже слышала от наставников, только предпочитала не задумываться раньше времени.
– Значит, по твоему мнению, лучше, если я стану императрицей, чем кто-то еще?
– Несомненно.
– Даже если я не гожусь для этого?
– Даже если…
Осекаюсь, потому что зеленые глаза снова начинают подозрительно блестеть. Только слез и не хватало. Для полного счастья.
– Почему вы так говорите?
– Потому! – Отвечено с вызовом, но непонятно, кому и зачем брошенным. – Сам не видишь?
– Что я должен видеть?
– Ты или дурак, или сволочь, – устало резюмирует Сари.
Вообще-то, и то, и другое, но девчонка об этом не догадывается. Не хочет догадываться.
– И все же?
– Кэр… Он умирает, да?
Честно признаюсь:
– Не могу сказать.
– Вот! – Новый обвинительный выпад. – Самая настоящая сволочь.
Беседа становится занимательной, но неконкретной, а у меня еще слишком много дел до рассвета, поэтому надо вернуться к теме:
– Я в самом деле не могу этого сказать. Потому что не знаю. Возможно, к завтрашнему вечеру кое-что прояснится, тогда и сделаю доклад. По полной форме. А пока важные детали не известны, предпочитаю обходиться без окончательных выводов.
Она отвернулась, прихлебывая молоко. Требуется продолжение? Извольте:
– Единственное, что могу обещать, так это постараться воспользоваться всеми подвернувшимися шансами, чтобы спасти ему жизнь.
– Зачем? Он же тебе не друг.
– Не друг. И вряд ли когда им станет. Но мы служим одному делу. Одной стране. И одному человеку. Вам. А любой груз легче нести вместе, чем порознь.
– Значит, только поэтому? Только чтобы тебе самому не надо было за все отвечать?
Хорошая причина. Наверное, лучшая из всех. Но беда в другом. Беда в том, что она лишь второстепенная и стала таковой совершенно неожиданно. Неожиданно для меня. Я не просился в наперсники будущей императрице, но став таковым, вдруг осознал: детство кончилось. Не может больше быть ни беспечных и бессмысленных игр, ни бесконечных проб и ошибок. На каждый шаг осталось ровно по одной попытке, причем шаги-то не мои. Шаги будет делать ее императорское величество. Но если она поступит дурно, виновато будет ее окружение, верно? Конечно, можно спрятаться, можно даже убедить всех в том, что сделал все возможное, но как справиться с собой? Пусть я ошибаюсь, пусть мои представления о том, какой должна стать Сари, в корне неверны, но как раз на этот случай и существуют РАЗНЫЕ взгляды. Взгляды с разных сторон, которых пока всего две, и которые могут вскорости стать одной… Нет. Этого нельзя допускать. Я и не допущу. Наверное. Может быть.
Беспечно улыбаюсь и отвечаю:
– Конечно.
Принцесса снова вперила в меня тяжелый взгляд.
– Все вы одинаковые…
– Разумеется.
– Думаете только о себе…
– Каждый миг.
– Заботитесь только о своем благе…
– Со всем тщанием и прилежанием.
– Клянетесь в верности и вечно обманываете…
– Чтобы освободить место для новых клятв.
Задумчивое сопение прерывается тихим вопросом:
– Ты тоже меня бросишь?
Кажется, я уже слышал что-то подобное сегодня. Только меня не спрашивали, а просили. Не бросать. И если тому, кто начал эту тему, я не стал говорить ни «да», ни «нет», то сейчас придется ответить. Четко и ясно.
– Нет.
Принцесса тратит целый вдох на внимательное изучение выражения моего лица прежде, чем переспросить:
– Правда?
Киваю. Следовало бы, конечно, ответить «правда», но это слово имеет столько оттенков для каждого из нас, что молчаливое признание будет честнее. Во сто крат.
Она вскочила с кровати, прижалась ко мне, к счастью, не выпуская из рук кружку, а то ковер оказался бы залит медовым молоком. Я провел ладонью по глянцево-черным крашеным волосам.
– Вам пора спать.
– Но ты обещаешь? – Зеленые глаза смотрят умоляюще, и это вовсе не случайное впечатление от взгляда, направленного снизу вверх.
– Да.
Она снова прижимается щекой к моей груди. На долгих три вдоха, после чего упрямо напоминает:
– Но приговор я все же подпишу.
Хорошая память – немаловажное качество для императрицы. Хотя бы память на собственные, в запале сказанные глупости. А непременная уверенность в необходимости их осуществления – совсем замечательно.
Что остается ответить?
– Как пожелаете.

***

Самое лучшее время в доме, это ночные часы. Тихо, покойно, мирно. Никто не шлепает по отстающим друг от друга половицам, извлекая из паркета мелодии, временами достойные гениального музыканта. Никто не гремит посудой, в поисках съестного углубляясь в недра кастрюль, сковород, кринок, чашек и прочей утвари. Никто не вздыхает над ухом в самый неподходящий момент. Только ночью и можно работать – наедине с самим собой и книгами.
Уложив ее высочество спать, я прихватил с кухни кувшин с клюквенным морсом, любезно приготовленным матушкой сразу по приезду (то бишь, почти ювеку назад, а потому настоявшимся и приобретшим тот самый горьковатый привкус, который чудно освежает и глотку, и соображение), и отправился в библиотеку. На промысел. Точнее, на охоту за сведениями, жизненно необходимыми и интригующе загадочными. Честно говоря, при своем возникновении замысел полистать имеющиеся в доме книги показался вполне разумным и весьма полезным, но взглянув на поднимающиеся к потолку шкафы, я немного приуныл. Больше половины этих томов мне не доводилось не то, что открывать, а даже брать в руки. Как найти именно необходимое и достаточное, не тратя лишнего? Плести заклинание? Да, пожалуй, так и следует поступить: другого выхода из временного тупика не вижу. Сейчас схожу за «каплями» и…
Если мне позволят пройти: сдвинуть с места эту тушку будет непросто даже тому, кто вдвое сильнее меня, потому что короткие мускулистые ноги словно составляют единое целое с полом. Лобастая голова, вечно текущие слюни, обрубок хвоста и складки короткошерстной кожи на загривке – это моя собака. То есть, пес. Красавцем его не назовешь, но за зверя с такой родословной любой богач отдал бы все свое состояние и состояние своих потомков на поколения вперед, потому что Хис не обычный пес. И капли слюны, вытекая из приоткрытого рта, добираются до пола поблескивающими песчинками…
– Привет!
Сажусь на корточки, чтобы погладить пса по смешно нахмуренным бровям.
– Хорошо провел день?
Конечно, я не получу ответа. Но чем такой разговор хуже обычного? Уверен, каждое мое слово понимают. А если молчат, что ж… Значит, не заслужил.
Бусины глаз смотрят с выражением, напоминающим укор. 
– Осуждаешь за то, что не взял тебя с собой в город? Извини. Собак в приличное игровое общество не допускают. Да и был ли прок в твоем присутствии? Моей жизни ничто не угрожало, а защищать кого-то другого ты бы не стал. Верно?
Горячий и шершавый язык нагревшимся на солнце песком скользнул по моей щеке. Значит, верно. Если бы я заранее попросил присматривать за всеми моими спутниками, возможно, удалось бы избежать атаки гаккара, но… Задним умом все сильны, и я – не исключение.
Почесываю ногтями подрагивающее от довольного порыкивания горло.
– Ничего, в следующий раз о тебе не забуду. Честно. А пока мне нужно полистать кое-какие книжки… Если не хочу, чтобы один хороший человек умер. Впрочем, может быть, он вовсе не хороший, но полезный. А полезные люди тем более не должны умирать, верно?
Пес умильно щурится, подставляя все новые и новые участки горла для почесывания. Каждое существо любит ласку, иногда соглашаясь даже на не слишком искреннюю. А иногда прилагая все возможные усилия, чтобы ее заслужить… Замечательная мысль!
Берусь за отвисающие щеки и строго смотрю псу в глаза:
– Раз ты собака, значит должен уметь искать. Умеешь?
Хис щурится, но не отводит взгляд, а я продолжаю:
– Должен уметь. Так вот, хочу поручить тебе дело. Важное-преважное. Найти одну книгу. А может, не одну, точно не скажу… Но в ней должно быть не только упоминание о неких гаккарах – людях, способных обезоруживать и убивать магов, но и о том, что они из себя представляют. Задание ясно?
Обрубок хвоста шевельнулся: еле уловимое движение слева направо. Согласие или отрицание? Сейчас узнаем:
– А если ясно, приступай к выполнению!
Пес шумно фыркнул, дернул головой, стряхивая мои руки. А на следующем вдохе очертания коренастой фигуры смягчились, поплыли и… осели на пол кучкой песка. Самого настоящего речного песка, золотисто-серого, с редкими белоснежными и красно-бурыми крапинками. Кучка превратилась в лужицу, распластавшись по паркету, а потом песчинки порскнули в стороны, как будто кто-то сильно дунул на них. Порскнули, взмыли в воздух, закружились по комнате, облепили корешки книг и… Проскользнули внутрь, сквозь поры кожаных переплетов и пергаментных листов. Наверняка, для этого им пришлось распасться на совсем незаметные глазу крупинки, но за целость и сохранность книг можно было быть совершенно спокойным. Потому что Хаос всегда прибирает за собой, не оставляя следов. Если, разумеется, не нужен прямо противоположный эффект…
Шурх. Корешок одной из книг на второй сверху полке углового шкафа выдвинулся из плотного ряда. Легкая муть песчаной метели оседает, и с пола на меня снова выжидательно смотрит мордатый пес.
– Спасибо за помощь.
Вместо ответа мне снова подставляют горло. Не могу отказать: энергично чешу и его, и массивный подбородок. Только потом мне позволяют подвинуть складную лестницу и подняться на искомую высоту.
Так, что тут у нас? О, знаменитый бестиарий heve Лотиса, можно сказать, бесценное издание, потому что создано автором собственноручно, в единственном экземпляре. Кажется, кто-то и когда-то делал с него списки, но сейчас, за давностью лет и относительно малым количеством шатающегося по дорогам магических существ, пожалуй, и в столичной Королевской библиотеке он не пользуется спросом. Том первый, «Создания Жизни». Насколько помню лекции в Академии, том второй носит название «Создания Смерти». А вот то, чего даже академики не знают, так это наличие третьего тома, под созвучным названием «Создания Хаоса». Могу поклясться, чем угодно, в моей личной библиотеке он имеется. Только не буду искать. Не сегодня.
Устраиваюсь за столом, придвигая поближе подсвечник. Дело за малым: в добрых шести сотнях страниц отыскать единственно нужную. Лотис если и пользовался логикой при составлении сего труда, то известной лишь ему одному (а скорее, вообще никакой не пользовался: знаю я, как пишутся справочные пособия… как боги на душу положат). До утра работы хватит.
Под кипой листов начал вспухать бугорок, все выше и выше, пока не опрокинул «крышку», раскрыв книгу на той странице, которая и была мне нужна. Песчаной змейкой юркнул по пергаменту на стол, с него – на пол и, бодро доскользив до Хиса, рассыпался по шкуре короткими волосками. Сам пес и ухом не повел, делая вид, что просто ожидает, пока хозяину надоест посреди ночи копаться в книгах, и придет пора отправляться спать.
– Спасибо еще раз.
Благодарность снова тает в тишине.
О чем мне поведает мудрая книга? Через четверть часа продирания сквозь высокопарный слог Лотиса выяснилось: о многом. 
В частности, полностью подтвердились слова скорпа. Он в самом деле умер. Примерно спустя три вдоха после того, как на его кожу попала влага выдоха гаккара. Собственно, она могла попасть не только на кожу, а куда угодно: на волосы, в глаза – итог один. Секреция особой железы, напоминающей змеиную, мгновенно всасывается и проникает в кровь, следует по первому попавшемуся сосуду к сердцу, через него – на новый круг, по пути поражая всю алую жидкость. Два биения сердца вполне достаточно, чтобы вся кровь оказалась отравленной и неспособной захватывать, удерживать и переносить поступающую извне Силу. Так что, маг вовсе не «отрезан» от Потока, а всего лишь лишен возможности им пользоваться. Возвращен к первородному состоянию, что означает… Очень любопытно. Вернуть прежнее, значит, упорядочить хаос, возникший вольно или невольно, а этим обычно занимается кто? Правильно. Заклинатели. Другие маги попросту не способны на такие подвиги. Следовательно, гаккары имеют какое-то отношение к моей бывшей родне. Забавно…
Ладно, речь о другом. Единственный способ остаться живым – остановить биение сердца, то есть, прекратить ток крови и изъять отравленные струи. В принципе, нет ничего невозможного, но сомневаюсь, что такое по плечу даже каждому десятому магу. Скорп, наверное, мог бы, но не знал о подобной тактике борьбы с гаккаром, а сейчас эти знания запоздали. Впрочем… Есть одна идея насчет выигрыша во времени. Надо ее обдумать хорошенько, а пока почитаю дальше.
Ага, нашел! Поскольку сам гаккар в некотором роде также является магом, ему не менее прочих необходима связь с Потоком, которая была бы невозможна, если бы… Если бы одновременно с ядом в соседней паре желез не вырабатывалось противоядие. Значит, все просто: нужно всего лишь напоить скорпа искомой секрецией. Но сначала придется найти и уговорить женщину, а это удается далеко не всегда…
– Почему ты до сих пор не спишь?
О, легка на помине! Женщина. Ливин. Лив.
Светлые пряди распущенных по плечам волос, прозрачно-зеленые, как нежная весенняя зелень, глаза, полянки веснушек по обе стороны от небольшого прямого носа, пухлые губы. Ну и пусть девушка ростом повыше меня, а в плечах лишь чуть уже: зато она живет в моем доме и согласна стать моей женой. Почти согласна.
Поверх ночной рубашки наброшен пушистый платок, наверняка, из пожиток Каулы: большой, шерсть некрашеная и не слишком ровно спрядена. Что поделать, моя матушка рукодельница еще та. Если взглянуть, в чем обычно щеголяю я… Нет, не буду вспоминать о грустном. Хотя бы потому, что появление в библиотеке Ливин заставило меня улыбнуться. Растерянно и довольно одновременно:
– У меня есть дела.
– Дышишь пылью?
Она проводит кончиками пальцев по пергаментному листу. Я слежу за движением ее руки, как зачарованный.
– Уже поздно.
– Я знаю. Поэтому тоже хочу спросить. Можно?
Лив кивает, продолжая дарить ласку книжной странице и заставляя меня ревновать. Но мне нравится испытывать ревность.
– Почему не спишь ты?
– Я спала. А потом проснулась, вышла за стаканом воды в кухню, увидела свет в библиотеке… Ты выглядишь очень усталым.
Наконец-то ее пальчики коснулись моей щеки! Как приятно…
– Что-то случилось, зайчик?
Зайчик? Это еще кто? А, вспомнил. Зверь. С длинными ушами. Нет, милая, я, скорее, ослик. Точнее, осел. Ослище.
– Я должен кое-что сделать. А потом сразу пойду спать, обещаю!
– Сразу?
Приоткрытые губы усмехаются. Это предложение? Могу спорить, да. Но я не могу его принять. Только не сейчас. Не сегодня. Мне нужен прилив крови совсем к другому месту, нежели…
– Да. Возвращайся в постель.
Кажется, Лив обижается: поворачивается и делает шаг к дверям. Эй, да ведь она же пришла, чтобы помириться! Какой же я олух!
– Подожди минутку!
Вскакиваю из кресла и нашариваю во внутреннем нагрудном кармане куртки заготовленный и совершенно забытый подарок. Застегиваю цепочку кулона под любезно приподнятыми светлыми локонами.
– Нравится?
– Очень красиво. Наверное, и очень дорого?
– Мне по карману.
Слышится смешок, тихий и ни капельки не обидный. Ливин поворачивается, ловко и незаметно для меня оказываясь в моих объятиях.
– Спасибо.
Она придвигается ближе, так, что я чувствую аромат молока и душистых трав, исходящий от нежной кожи. Щурится, словно тщательно рассчитывает дальнейшие действия, и берет в плен мою верхнюю губу. Отвечаю тем же, но сосредотачиваюсь на нижней и возвращаюсь к реальности, лишь когда мои пальцы начинают нетерпеливо путаться в складках ночной рубашки, стараясь проникнуть за полотняную завесу.
– Иди спать.
Ливин хмурится, как мне хочется верить, разочарованно. Но не уходит.
– Что-то хочешь спросить?
– Может быть, ты меня отпустишь?
М-м-м? Ах да, я же все еще держусь за крепкую талию.
Убираю руки:
– Извини.
– Вообще-то, твой поступок любая приличная женщина сочла бы несмываемым оскорблением, – сообщают мне, насмешливо и интригующе улыбаясь.
– Несмываемым? Совсем-совсем?
– Ну, возможно, имеются способы искупления подобной вины… – Задумчиво тянет Ливин. – Я подумаю.
– Надеюсь, наказание не окажется слишком суровым?
– Как знать.
Она уходит, на прощание подарив мне еще одну улыбку, после которой по-хорошему нужно было бы отправиться следом и…
Но я возвращаюсь к столу и к делам. Завтра мне предстоит большой день. Большой и трудный. Но к нему нужно еще подготовиться, чем и стану сейчас заниматься. А на личное счастье у меня еще найдется прорва времени. Наверное. Может быть.

Нить третья.

Отправляясь в бой,
Позаботься о щите
Для пути назад.

– Соден, прекрати ковырять ножом стол: кромку испортишь!
Старший из младших братьев поднял на меня растерянный взгляд:
– Ты же говорил, сталь хорошая и…
– Слышал поговорку: «Терпение и труд все перетрут»? Так вот, не выплавили еще ту сталь, которая с честью выдержала бы твой энтузиазм.
– А стола, значит, не жалко? – Уточнил юный хитрец, свято веря, что любой из возможных ответов будет ему на руку.
Угу. Размечтался!
– Если мне чего-то и жаль, то времени, которое тебе придется потратить, чтобы соорудить новый стол взамен поцарапанного.
Светлые глаза, опушенные ресницами вдвое гуще, чем у Сари, обиженно моргнули:
– Как это?
– А так. Получишь домашнее задание и поплотничаешь маленько. Если, конечно, не внимешь моим отчаянным мольбам. Все ясно?
Соден вздохнул, опуская голову:
– Ясно.
– И нечего дуться!
Ответом послужило молчание, не слишком покорное, но и не протестующее, а нож был убран. Куда-то под стол. Чтобы не раздражать старшего брата, поутру покинувшего постель в настроении… Точнее, в полном отсутствии настроения.
Начнем с того, что я проснулся позже всех домочадцев (принцесса не в счет: ей даже после пробуждения полезно было оставаться в лежачем положении подольше, потому что опыты по управлению стихиями даром для неокрепшего тела и духа не проходят, уж что-что, а сия непреложная истина была мне хорошо известна). Так вот, я проснулся последним. Встал, соответственно, еще позже, и к моменту появления на кухне оказался на волосок от того, чтобы остаться без завтрака. Голодный желудок – не самое приятное и полезное ощущение, но… Аглис меня задери! Придется поголодать. Сегодня, завтра, послезавтра и сколько понадобится. Потому что хмель быстрее одерживает победу над сознанием натощак. Стало быть, остается лишь хмуро следить за скоростью исчезновения свежевыпеченных пирожков в пастях младших братцев.
– Малыш, ты заболел?
Моя заботливая матушка – хрупкая и безобидная с виду сорокалетняя женщина с лицом селянки-простушки. На самом деле она выносливее быка и упрямее ослицы, но пожалуй, только обладание упомянутыми качествами и помогло Кауле пережить то, что она пережила, не в последнюю очередь – по моей вине.
Когда она перестанет называть меня «малышом»?!
– Нет, матушка, все хорошо.
Прохладная ладонь Каулы дотронулась до моего лба.
– Жара вроде нет… Но какой-то ты бледненький.
– Я плохо спал.
Матушка всплеснула руками:
– Так сказал бы: заварила бы травок! Только… не рано ли?
Действительно, рановато. Полнолуние ожидается аккурат через ювеку, считая от сегодняшнего дня, и по всем канонам меня еще не должны мучить кошмары. Да и не мучили, но рассказывать, чем занимался полночи, не буду. Ни матушке, ни братьям, ни Ливин, которая вопросительно поглядывает на меня с другой стороны стола.
Обидел девушку… Нехорошо. Узнала бы Локка, прибила бы: рука у толстушки тяжелая, особенно, когда требуется вступиться за женскую честь.
– Почему ты ничего не ешь? – Продолжила волноваться матушка.
По необъяснимой причине прием пищи в утренние часы почитается самым необходимым действом в жизни, а я, признаться, крайне редко способен затолкать в себя с утра хоть что-то: так и ухожу на службу, не жравши. Зато потом, после часовой прогулки пешком, чувствую зверский голод, требующий немедленного поступления еды в желудок. Замкнутый круг получается, но разорвать его – не в моих силах. Лениво, хотя и сознаю всю глупость собственного поведения. Ладно, вот женюсь, возьмусь за ум и тогда…
– Не хочется.
Каула насмешливо прищурилась:
– Голова болит?
О, удобная причина развеять подозрения!
– Не без того.
– Ты слишком много выпил.
Не обвинение, но и не одобрение. Правда, дальше ничего не последует: матушка, в глубине души считая меня несмышленым ребенком, все же не вмешивается в мою жизнь по таким пустякам, как принятие горячительного. Наверное, пример отца отбил у нее охоту упрекать мужчин в желании крепко выпить…
Он был ветераном Болотной войны, заработавшим кровавым трудом почет и уважение односельчан, пенсию от имперского казначейства, глубокий надрывный кашель и приступы судорог, сводившие конечности. Спасение было только одно: крепкий темный эль по вечерам. Поначалу Каула пробовала мягко бороться с сей «пагубной страстью», но потом признала, что лучше позволить мужу напиться, чем слышать в ночи его стоны и бессильно кусать губы. А еще матушка опасается, что болезнь отца всегда жила в его крови, и сыновья могли унаследовать склонность к подобным припадкам. Честно говоря, я тоже этого опасаюсь: с моим владением телом не хватало еще время от времени корчиться в судорогах…
Что это? Кажется, Ливин собирается возразить? Верно, она же видела меня вчера и прекрасно знает, что если хмель и был, то совсем незаметный. Нет, нельзя позволить раскрыть обман:
– Да, матушка. Слишком много.
Взгляд прозрачных зеленых глаз становится растерянно-осуждающим. Мол, зачем берешь на себя несуществующую вину?
Улыбаюсь в ответ, стараясь вложить в беззвучное движение губ одновременно просьбу о прощении и благодарность за попытку выступить в мою защиту. Девушка перестает хмуриться, но понимание не приходит, и ее глаза обещают: ты все расскажешь. Расскажу. Наверное. Может быть.
– Все равно кушать надо! – Не унимается Каула.
– Я поем, матушка. Попозже, хорошо?
– Только не забудь разогреть, – напоминают мне основной закон здорового питания: «Горячая пища жизненно необходима».
Нет, пора менять тему, иначе я не удержусь и набью-таки желудок едой!
Спрашиваю у всех присутствующих за столом:
– Чем займетесь сегодня?
– Посмотрим, как город готовится к празднику, – ответила за всех Каула.
Ага, это означает: прочешем мелким бреднем еще не посещенные лавки. Ну и чудно!
– Только все деньги сразу не тратьте.
– Почему?
В некоторые моменты я забываю, что моя матушка – взрослая женщина, потому что она обожает вести себя, как маленький ребенок. Вот сейчас, к примеру, обиженно распахнув глаза.
– Потому что до начала Зимника целых три дня, и главные события еще впереди. Как и главные траты. Поверьте, в праздничную ювеку будет, куда девать монеты!
Говорю так потому, что родственники первый раз гостят у меня в середине зимы: обычно заскакивали на несколько дней, но задолго до праздников, чтобы успеть вернуться в поместье – одарить всех знакомых и выполнить долг перед повелительницей. Мне, кстати, тоже полагалось свидетельствовать свое почтение Сэйдисс, но по молчаливому соглашению я припадаю к ее стопам преимущественно летом. Вообще, странно, что Заклинательница отпустила мою семью в город… Хотела сделать мне подарок? Хлопот прибавила, уж точно!
– Тебе виднее, – согласилась матушка. – Но раз уж заботишься о наших кошельках, то…
– Э нет! – Я мотнул головой. – С вами не пойду. У меня есть другие дела.
– Откуда могут взяться дела в канун праздника? – Изумилась Каула, и правильно сделала, потому что нормальные люди стараются решить все проблемы заблаговременно, а не в трехдневье отдохновения, предшествующее бесшабашному Зимнику.
– Да так… В сущности, ниоткуда, но взялись. Ничего серьезного. Обещаю: как только с ними справлюсь, сразу же поступлю в ваше распоряжение.
– Полное? – Уточнила Ливин.
– И безоговорочное!
Она недоверчиво выпятила нижнюю губу. Ну и зря сомневается: больше всего на свете я люблю, когда красивая девушка решает за меня, как мне следует поступать. И я это докажу. Непременно. 
– Ну раз уж ты отговорился от прогулки, сделай милость, возьми на себя мытье посуды, – подмигнула Каула и встала из-за стола. – Мальчики, оставьте в покое пирожки, утрите рты и собирайтесь: утро уже позднее, и никто не станет ради таких сонь, как мы, придерживать хороший товар! Ливин, девочка моя, ты тоже поторопись.
Шумное семейство покинуло кухню, причем Соден ухитрился зловещим шепотом сообщить мне, что я – предатель. Конечно, предатель: поход в город с моим участием оставлял шанс на посещение заведений, заманчивых для мальчишек, а теперь братьям предстояло таскать за матушкой сумки из одной «девчачьей» лавки в другую.
Ливин задержалась:
– Я помогу?
– Не нужно.
– Но ты же сказал, у тебя дела?
– И что?
– Разве ты не хочешь сделать их побыстрее?
А, понятно! Девушка желает заполучить меня, как можно раньше. К сожалению, не выйдет:
– У меня встреча назначена на полдень. Время есть.
– Ум-м-м.
Снова обиделась. Или расстроилась, что ничуть не лучше.
Подхожу и провожу тыльной стороной ладони по нежной щеке.
– Потерпи немножко. Сможешь?
– Ну, если ты…
Ее губы приоткрываются, суля одну из самых приятных в мире вещей, но поцелую не суждено сбыться, потому что с порога кухни громогласно звучит:
– Утро доброе!

***

Кайрен, первый постоялец моего мэнора. Здоровенный детина двадцати пяти лет от роду, светловолосый, кареглазый и веселый. Когда не допечен службой и вьером. А служит парень в покойной управе, но, слава богам, не в Плече надзора, а в Плече дознания, потому что жить под одной крышей с кем-то из надзорных не сможет ни один человек. Если хочет сохранить здравый ум, разумеется.
Явление нежелательного зрителя не прибавило Ливин хорошего настроения, а уж отложенное в связи с этим намерение слиться со мной губами и вовсе привело девушку в состояние, близкое к злобе. Но будучи воспитанной hevary, моя невеста удержала недовольство при себе, коротко кивнула, отвечая на приветствие, повернулась и ушла – не слишком скорым шагом, но таким, который не предлагал отправиться вдогонку.
Кайрен проводил девушку взглядом, улыбнулся, видимо, вспомнив о чем-то своем, потом плюхнулся на лавку и потянулся за миской с оставшимися пирожками. Потянулся, но не достиг цели: поскольку я находился куда ближе к искомой посудине, мне удалось опередить налетчика и придвинуть ее к себе.
Карие глаза наполнились недоумением:
– Ты чего? Жалко, что ли?
– Представь себе, нет. Я вообще не собираюсь завтракать.
– Тогда зачем отнимаешь еду у голодающего?
– Это кто здесь голодающий? Щеки шире плеч!
Преувеличиваю, конечно. Нагло вру. Но если мое настроение испорчено, почему я должен заботиться о сохранении чужой безоблачности?
Кайрен возражает:
– И вовсе не шире!
А длинные руки снова тянутся к миске… Впрочем, сегодня старший тоймен Плеча дознания и вправду выглядит немного изможденным. Даже несмотря на раскрасневшиеся на морозе щеки. Стойте! Он пришел с улицы? В такую рань? А ночевал ли он вообще в мэноре? Не помню. Вчера он ушел на службу утром, как обычно, а вечером мне и в голову не пришло проверять, все ли дома. Хотя бы потому, что у меня «дома» явно были не все.
Минутная заминка позволила захватчику завладеть миской: Кайрен довольно запустил лапы в пирожки, схватил сразу два и начал попеременно откусывать от обоих, причем делал это с таким удовольствием на лице, что напрочь прогонял у зрителей желание продолжать дуться. То есть, у одного зрителя. У меня.
– Ты только вернулся?
– Угу.
– Со службы? Разве вам положено сутками торчать в управе?
– Фафофено, не фафофено… Тьфу! Дай прожевать, будь человеком!
Пока Кайрен справлялся с едой и питьем, я атаковал ряды грязной посуды. Всегда поражался умению некоторых людей в процессе готовки пачкать все доступные тарелки, миски, кастрюли и прочая, не говоря уже о столовых приборах. Лично мне нужно немного: плюхнуть что-нибудь на сковороду, разогреть, а потом, минуя тарелку, оттуда же и поесть. Нет, в приличном обществе, разумеется, все делаю по правилам, но не вижу в их соблюдении никакого смысла, если остаюсь один.
– Я до конца Зимника теперь буду занят. С утра до вечера и с вечера до утра каждые сутки, – пояснил Кайрен, сыто отдуваясь и отваливаясь от стола.
– Что так? Много работы?
– Ха! По самое горлышко и выше. Нэйвос почтут визитом шишки Пастушьих подворий.
Ого-го. Ну и новость… Не скажу, что судьбоносная для меня или кого-то из моих близких, но радости в ней маловато. В город прибывают главные «пастухи», а значит, патрулей на улицах будет втрое больше, и по наступлению темноты каждого подозрительного прохожего будут забирать в квартальные отделения покойной управы с целью выяснения личности и намерений. Впрочем, преступлений против жизни и достатка горожан благодаря этому заметно поубавится, и не только стараниями городской стражи, а и неизбывным страхом мелкой шушеры перед теми, кто вершит разбой на высшем уровне. Перед Пастушьими подворьями.
Всего Подворий три, насколько мне известно. Стригали, забойщики и погонщики. Первые собирают дань с торговцев и ремесленников всех мастей и достатков, вторые за немалую плату распоряжаются жизнями, третьи ссужают деньгами и прочими благами, а потом получают во владение души влиятельных людей и вершат их посредством политику. Быть участником Подворья уважаемо, почетно и прибыльно, но попасть туда не очень-то просто. Берут не каждого, да не каждый и рвется, потому что дисциплина у «пастухов» не слабее, чем в императорской гвардии, а мало кто добровольно откажется от звания «вольного охотника» и присягнет на верность хозяину. Впрочем, мне почему-то кажется, что с течением времени Пастушьи подворья поделят между собой весь Сааксан и станут влиятельнее, чем императорская власть. Будет ли это злом или окажется благом? Кто знает…
– Сочувствую.
– А, не говори! – Кайрен махнул рукой. – Дознавателям-то после того, как патрули усилили до невозможности, делать совсем нечего, но приказ есть приказ: велено присутствовать в управе, дабы в случае надобности и прочая, прочая, прочая. Пропали праздники.
– А в честь чего «пастухи» приезжают?
– Так они мне и рассказали! Видно, что-то нужно. Наверное, будет сходка, на которой решат, кого срочно прирезать, а кого погодить. Да какая разница?
В самом деле, никакой. Для меня уж точно. Но иметь в доме осведомленного представителя государственной службы выгодно, без сомнения.
Вытираю руки полотенцем и лезу в карман за вчерашней пластинкой – напоминанием о необходимости встречи с курчавым незнакомцем. Рамка черненого серебра, в которую заключен опал, полупрозрачный, с размытым узором, напоминающим горный пейзаж. По краю рамки выгравирован адрес: улица Пьяного фонарщика, Дом с кривой кровлей. Положим, место я найду, но что там находится?
– Послушай, Кай, ты случайно не знаешь…
Карие глаза мгновенно заметили пластинку, которую я верчу в руках и азартно вспыхнули:
– Где взял?
– Где взял, больше нет. Я серьезно! Ты знаешь, что это такое?
– Мечта игрока, – Кайрен в два шага оказался рядом и начал канючить: – Дай подержаться, а?
– Не раньше, чем узнаю, что это за штука.
– Пропуск в «Перевал».
– Куда?
Воспользовавшись моей растерянностью, блондин завладел пластинкой и любовно погладил серебряную рамку пальцами:
– Не знаешь? Ну, темнота!
– По-твоему, я должен наизусть знать все злачные места города?
– Оно не злачное. Оно чинно-благородное, самое знаменитое и самое труднодоступное.
– То есть?
– В игровой дом heve Майса пускают только приличных людей.
– А именно? Ты так вздыхаешь, будто…
– Ну да, таким, как я, вход туда заказан, – признал Кайрен. – Вот лет через десяток, если выслужусь до высокого чина и приобрету уважение, или женюсь на наследнице старинного титула, тогда смогу бывать в «Перевале». Пока даже не мечтаю. А сколько полезных знакомств можно было бы завести, окажись я там…
– Хочешь сказать, тамошние игроки – влиятельные люди?
– Влиятельные – не то слово! Правда, днем «Перевал» открыт для всех желающих, но днем и игра идет мелкая: все самое интересное начинается только пополуночи, для счастливых обладателей такой вот красоты, – он щелкнул ногтем по пластинке.
– Азарт до добра не доводит.
– Экий ты скучный! И как только разжился входным жетоном? Может, мне тоже удастся?
– Не думаю.
Я забрал у Кайрена свой пропуск в странный, но заманчивый, как оказывается, для многих, игровой дом. Вгляделся в мохнатые линии узора. «Перевал», говорите? Что ж, попробуем его перейти.

***

Скорп выглядел ничуть не лучше, чем вчерашним вечером, но и не особо хуже. Хотя, хуже было уже некуда: кожа казалась совсем бледной и даже на взгляд хрупкой, как пересушенная бумага, глаза запали, а косточки стали пробиваться все ближе и ближе к поверхности. Последние дни изнурительной болезни. Или часы? Хотелось бы знать точнее, но если и врач в растерянности, и больной давно сдался перед недугом, остается только молиться.
– Как самочувствие? Уж извини, но придется тебя немного побеспокоить. Напоследок, так сказать.
– Что-то случилось?
Нет, это уже не голос, а шелест опавших листьев на песке осенней аллеи: или маг меня обманул, или запасов Силы у него было совсем немного.
– Можно сказать и так. Есть вопрос. Серьезный.
Кэр попытался улыбнуться:
– Собираешься меня допрашивать?
– Именно. С пристрастием и превеликим тщанием. Но вовсе не о том, о чем ты думаешь… Откуда в принцессе взялась кровь Заклинателей?
Он не ответил, но вовсе не из желания сохранить сведения в тайне: в темных глазах мелькнул испуг, сменившийся отчаянием.
– Ты уверен?
– Более чем.
– Значит, это правда…
Маг отвернулся, щекой прижимаясь к подушке.
– Правда, самая настоящая и весьма тревожная! Как такое можно было допустить?
Тихое:
– Но ты никому не расскажешь?
Расскажу, не расскажу… Рано или поздно тайна все равно раскроется. Если принцесса не научится справляться со своими возможностями, не раскрывая их разрушительную мощь миру. А она не научится, если у нее не будет подходящего наставника. А подходящим наставником может быть только Заклинатель, но одно намерение назначить кого-то из детей Хаоса учителем наследницы престола вызовет в народе волнения и опасения. Граждане Сааксана и так косо смотрят на Заклинателей, в силу давней традиции и подтверждения мирных намерений стоящего у трона, не говоря уже о том, что подпустить кого-то подобного к юной принцессе будет прямым нарушением правил и приличий. Но все это ерунда, меркнущая перед настоящей бедой. Властитель империи не может быть магом! Никогда и ни за что! Совет крови строго следит за тем, чтобы на престоле не оказался кто-то из одаренных, потому что это означало бы конец всему.
И дело не только в малом количестве магов и в том, что они получили бы поддержку власти. Хотя и в этом тоже. Хуже другое. Маги в силу своей природы являются существами чрезмерно себялюбивыми, неспособными близко к сердцу принимать заботы окружающих, а такие качества правителя любую страну быстро и уверенно приведут к гибели. Можно пытаться вытравить эгоизм из одаренного, но при этом происходит ломка характера, вот, к примеру, как у скорпа, вся жизнь которого подчинена служению своей госпоже. Хороший вариант? Не думаю. Император не может быть одновременно господином и рабом, к тому же, единожды сломанный, в дальнейшем человек легче поддается новым влияниям, а это совсем никуда не годится. Одаренного не пустят на престол, значит, династия Таккора прервется и будет заменена. На какую? На ту, которая победит своих противников в борьбе за власть. В борьбе кровопролитной и беспощадной. Так что, магическая наследственность юной принцессы сама по себе уже великая опасность. Но то, что Мииссар – Заклинательница…
Это крах, полный и окончательный. Стоит кому-то узнать, и дети Хаоса немедленно будут обвинены в попытке захватить власть (как будто она им нужна?), а далее… Начнется война. На истребление. Причем, истребление ни в чем не повинного народа. Заклинатели одержат верх, не сомневаюсь. Но я не хочу, чтобы кто-то из них пятнал руки и души убийством. Даже Валлор, по долгу службы, уверен, не гнушающийся кровопролитием. А уж Тайрисс… Нет, ни в коем случае.
Значит, все опять замыкается на меня. За что, Вечный и Нетленный? У меня не так много сил, чтобы торить назначенный судьбой путь. Но если кроме меня некому, то жаловаться не имеет смысла: справлюсь. Только прежде чем заняться воспитанием принцессы, постараюсь сохранить жизнь ее защитника.
Я присел на кровать рядом со скорпом, закатал рукав рубашки на безвольной левой руке и достал из кармана две нити с нанизанными бусинами taites. Работал над ними почти всю ночь, подбирая из всех возможных последовательностей самые действенные. Надеюсь, получилось… То есть, получилось наверняка, но хотелось бы верить, что получилось наилучшим образом.
Маг скосил глаза на мои приготовления.
– Что это?
– Мелочишка тебе в помощь.
– А конкретнее?
– Я немного почитал вечером. О гаккарах и кое о чем еще. Так вот, судя по твоему виду, тебе не удалось погрузиться в ментальный кокон, следовательно, силы тратятся впустую, чего допускать никак нельзя. Поэтому придется учинить над тобой насилие.
Хриплый выдох, похожий на смешок.
– Насилие?
– Самое настоящее. Во-первых, замедлим ток твоей крови, – соединяю края браслета над локтем скорпа.
Нить из taites окончания, черной Sehn, входит в розовый бок Irh, и заклинание, замыкаясь, начинает свою работу, сгущая жидкости тела и приказывая им двигаться неторопливо и размеренно. По моим расчетам потребуется не более четверти часа, чтобы пульс мага снизился до десятка ударов в минуту, чего вполне хватит на продление сроков существования скорпа на этом свете раз эдак в семь. И это еще не все!
Вторые «бусы» нужно закрепить в другом месте. На голове. Что и собираюсь сделать, но меня останавливают вопросом:
– Ты сохранишь тайну?
– Сделаю все возможное. Но и ты пообещай быть хорошим мальчиком и постараться уснуть. А когда проснешься…
– Я не проснусь. И ты прекрасно это знаешь. Спасибо, что пытаешься помочь, но… Право, не стоит. Твои умения требуются вовсе не мне, а…
– Ты проснешься. Потому что я тебя разбужу. Понятно?
Он улыбнулся, словно говоря: обманываешь, конечно, но ложь во благо делает тебе честь. А я соединил бусины на его лбу наподобие шнурка, которым подвязывают волосы, чтобы те не лезли в глаза. Работа с кровью сама по себе дает небольшую выгоду, потому что неугомонный дух заставляет тело напрягаться еще сильнее, чем требуется для борьбы с болезнью. Иногда такое положение дел помогает, но в случае мага способно только помешать: пока он поглощен думами о принцессе (а отвязаться от них Кэр, судя по всему, не имеет возможности), большая часть сил уходит на ненужные переживания. Значит, нужно остановить не только ток крови, но и ток дум. А для этого…
Каюсь, пожульничал: вспомнил собственные недавние испытания и слегка ослабил связь души скорпа с угасающим телом. Ни той, ни другому проделанное не повредит, а выигрыш во времени удвоит, если не утроит. Но объясняться по пробуждении мага не буду. Незачем. Потому что, если пробуждение состоится, все предшествующие пробы и ошибки будут не важны.
Теперь осталось дождаться выхода пульса на заданную частоту. Можно посидеть и пораскинуть мыслишками. Например, о своих дальнейших действиях.
Выяснить, чего желает хозяин «Перевала» – раз.
Договориться об оплате услуг – два.
Выполнить то, что требуется – три.
Жестко поговорить с принцессой – четыре.
Вымолить прощение у Ливин – пять.
Вознести мольбу богам, чтобы Сэйдисс не стала выяснять раньше времени, почему печать в моей груди из стража  и наблюдателя  превращалась в воина , иначе все мои планы полетят в пропасть. Это – шесть? Наверное. Может быть.

Нить четвертая.

В жизни нет мира: 
И труд может стать боем.
Лишь прими вызов.

Улица Пьяного фонарщика начинается от Весенней площади и проходит через весь Свечной квартал, выписывая веселые зигзаги, и впрямь, похожие на путь человека, находящегося в подпитии. А ремесло фонарщика приплели к названию потому, что около семидесяти лет назад, когда в Нэйвосе жарким летом начались пожары, на этой улице дома вспыхивали именно как фонари, поочередно то на одной стороне, то на другой, словно кто-то следил за порядком поджига.
Миленький квартал, несмотря на свою печальную историю. Зажиточный, спокойный, улицы выметены и вычищены: нет опасности поскользнуться на ледяной лужице, притаившейся между колдобинами утоптанного снега. И далеко от тех мест, где располагаются игровые дома. Что ж, тем безопаснее. Охраняется усердно: только-только мимо прошел один патруль, старший офицер которого смерил меня взглядом, не предвещавшим ничего хорошего, произойди наша встреча в ночное время, а у поворота улицы уже виднеется следующий. Впрочем, мне бояться нечего. Меня ведь ждут?
А кровля и правда, кривая: изгибается волнами, по всей длине. Наверное, чтобы и вода хорошо стекала, и снег не залеживался. Два высоких этажа и один поменьше под самой крышей. Окна плотно закрыты ставнями, но угрожающего впечатления не производят, напротив, дом кажется сонным и мирным. Но полдень уже наступил: на ближайшей башне двенадцать раз пробил колокол, а никакого шевеления не заметно. Как сказал курчавый? «Вас встретят»? Ну и где встречающие?
– Никогда не опаздываешь, да? – Свистяще осведомились у моей спины.
– И другим не советую.
Разумеется, это она. Давешний гаккар. Хоть я и слышал в ее исполнении только одно коротенькое слово, но голос запомнил сразу. Даже оборачиваться не надо, чтобы знать, кто стоит сзади.
– Смелый, да?
– Поздновато бояться, когда тебя загнали в угол.
Она хмыкнула и вышла вперед.
Складки наброшенного на плечи плаща не позволяют увидеть несуразную легкость одежды, равно как капюшон бросает тень на лицо, пряча характерные для убийцы магов черты, а таковые имеются в превеликом множестве. Труд Лотиса был сопровожден любопытными иллюстрациями, из которых я узнал примерное расположение ядовитых желез и другие особенности строения тела и поведения гаккара.
Например, кожа. В обычном состоянии лишь чуть более толстая, чем у человека, в минуты опасности она способна приобретать почти роговую прочность, но за счет распада на отдельные, хоть и плотно прилегающие друг к другу чешуйки. То бишь, добраться до внутренних органов гаккара довольно трудно. К тому же, почти все значимые кровеносные сосуды расположены глубоко под кожей, в плотном слое мышц, и хорошо защищены.
Кровь. Она течет в несколько раз быстрее, чем у человека, позволяя телу и жить, и двигаться на недоступной обычному смертному скорости. Правда, из-за этого она становится почти кипятком, по нашим меркам, но зато хорошо греет, и даже в самый лютый мороз не дает гаккару замерзнуть, а следовательно, сохраняет его способности в целости и сохранности.
Конечно, нет ничего хорошего в том, чтобы жить быстрее других: ведь и умирать приходится раньше. Поэтому, несмотря на всю брезгливость и страх, которые будила во мне женщина с прозрачными волосами, я вдруг почувствовал жалость. Непонятную, но острую до боли. А когда я начинаю кого-то жалеть, перестаю видеть в нем врага. Очень досадное, но, к сожалению, неистребимое качество характера.
В ответ на мой задумчивый взгляд тонкие бескровные губы шипят:
– Считаешь меня чудовищем, да?
Как она произносит это «да-а-а»: с придыханием, одним движением воздуха, а не голосом…
– А разве ты не чудовище?
Широкие костлявые плечи под плащом совершают волнообразное движение. Если бы не приказ встретить меня и доставить к хозяину, могу поклясться: лежать бы мне сейчас на мостовой в луже собственной крови. Но раз уж так вышло, что я должен быть живым и здоровым, можно немного покуражиться. Чуть-чуть. Чтобы спрятать волнение. И похоже, женщина догадывается о ходе моих мыслей, потому что ее фигура снова становится обманчиво расслабленной.
– Умный, да?
– Не жалуюсь.
– Идем.
Она направляется к соседнему с кривокровельным дому.
Удивляюсь:
– Нам разве не туда?
– С парадного входа тебя никто не приглашал, – насмешливо огрызается гаккар.
Вот как. Значит, прилегающие строения тоже откуплены хозяином «Перевала»? Надо запомнить.
Привратника нет, да и вообще нет ни единой живой души: женщина сама отпирает входную дверь и пропускает меня внутрь. Потом захлопывает дверь, погружая прихожую в кромешную темноту. Не самые приятные ощущения, надо сказать: знал бы, взял бы с собой «светлячка»… Эй! Уверенные и бесцеремонные руки ощупывают меня с головы до ног, и только по окончании досмотра загорается свет – крохотный огонек на браслете гаккара.
– Ты ведь ничего не принес с собой, да?
Звучит угрожающе. И почему-то я начинаю злиться. Мало того, что хотят заставить, мягко говоря, преступить закон, так еще пугают, надо и не надо.
– Трясешься за хозяйскую шкурку?
Длинные пальцы ласково собирают воротник моей куртки и затягивают, существенно затрудняя дыхание.
– Умный… Но язык лучше держать за зубами, пока они на месте. Понятно, да?
Понятно. Чего уж тут непонятного? Но ответить не получается: сдавленное горло не позволяет. Приходится судорожно кивнуть.
Воротник отпускают на свободу, в отличие от меня: мне предложено следовать за провожатым, по темному коридору куда-то вглубь дома.

***

Курчавый хозяин «Перевала», heve Майс, если верить словам Кайрена, ожидал меня в самом настоящем рабочем кабинете. Честно говоря, мои представления о времяпрепровождении владельца и управителя игрового дома были совсем иными… Наивными не в меру. А собственно, чему удивляюсь? Работа, она и есть работа. Дело есть дело. Игорный дом ничуть в этом смысле не лучше и не хуже любой управы. Подозреваю, что и у Локки, моей давней и хорошей знакомой, владеющей домом свиданий, имеется точно такой же кабинет, в котором она, нацепив на нос оправу с увеличительными стеклами, ведет книги приходов и расходов и принимает деловых партнеров.
Майс сидел в глубоком кресле, чуть отодвинувшись от стола, словно приглашая к беседе. Безукоризненный костюм, снова застегнутый на все пуговицы, лицо выглядит свежим, хотя вряд ли сон длился больше нескольких часов. Если правильно понимаю ситуацию, хозяин «Перевала» следит за игровым домом большей частью не днем, а в ночные часы, следовательно, спать лег не раньше шести утра, а сейчас встречает меня, так сказать, во всеоружии и без тени дремоты. Хотя, есть на свете счастливые люди, которым достаточно только ненадолго прикорнуть на кушетке, чтобы чувствовать себя бодрыми сутки напролет…
Кьела рядом не видно. Означает ли это повышенную важность разговора? Гаккар, по крайней мере, остался в кабинете, но не за моей спиной, а устроился на широком подоконнике, вроде прислушиваясь к разговору и приглядываясь ко мне, но в то же время уделяя внимание чему-то, происходящему во внутреннем дворике, куда выходило окно.
А присесть мне не предложили… Ну и не надо. Либо мы сойдемся в цене и величине услуг, либо разбежимся. И для того, и для другого многие часы не понадобятся: пары минут хватит.
– Что вам нужно от меня?
Майс погладил пухлыми пальцами тщательно выбритый подбородок.
– То, что вы можете.
– Что именно?
И вот тут произошло нечто странное. Хозяин «Перевала» пожал плечами и улыбнулся:
– Вам виднее.
Непонимающе хмурюсь:
– То есть?
– Я ничего не знаю о ваших возможностях, поэтому не буду говорить, что вы должны сделать то-то и то-то. Я жду ваших предложений.
Ничего себе! Сам могилу выкопай, сам гроб сколоти, так еще и сам себя закапывай? Ни в какие ворота не лезет. Ну, знаете!..
Хотя, он, конечно, прав. Допустим, цель имеется, но путей ее достижения – неисчислимое множество, а вот как выбрать кратчайший и удобнейший? Случайная встреча со мной надоумила Майса. На что-то, но он и сам не может понять, на что. Придется помогать разбираться.
Я сделал глубокий вдох, выгнал взашей обиду, злорадство и уныние, сгоняющие мои мысли в суматошный хоровод. Надо работать – будем работать. Только бы не даром.
– Все, что будет сказано в этой комнате, в ее стенах и останется?
– Вне всяких сомнений.
Ответил охотно и без запинки, что вызывает нехорошие предположения… Нет, прочь, прочь, прочь! О плохом думать некогда.
– Как вы уже знаете, я могу узнать, каков результат броска, еще до открытия костей. Но это не все.
– На что вы еще способны? – Приподнял бровь Майс.
– Сам по себе результат вас не слишком интересует, верно? Только если вы не ставите на кого-то из игроков, но прием ставок, как правило, заканчивается либо с началом партии, либо с началом последнего круга, а стало быть, угадывать результат бессмысленно. Так вот, я могу предложить кое-что другое. С большой долей уверенности определить, кто из игроков имеет лучшие шансы победить.
– Разве это возможно?
– Вполне.
Хозяин «Перевала» подался вперед:
– С какой долей уверенности?
– Почти наверняка.
– «Почти» или «наверняка»?
– Второе ближе к истине.
Он снова осел в кресло, уперся локтями в подлокотники и начал сплетать и расплетать пальцы. Круглые глаза, уставившиеся в одну точку где-то на краю стола, дрожали, словно перед взглядом курчавого проносились неведомые мне картины. 
Я попал в цель? Необходимо именно это мое умение? 
– Что вам понадобится?
О, дяденька перестал считать в уме будущую прибыль и снизошел до продолжения разговора.
– Ничего особенного. Время и хороший эль.
– Сколько времени?
– Это будет зависеть от игроков. Я должен за ними понаблюдать.
– Не вопрос! Но все же? Сколько?
– На каждого не более полутора часов. В худшем случае.
– А потом? Потом вы сможете сказать, кто из них…
Майс проглотил окончание фразы. Так сильно волнуется? Странно.
– Я смогу сказать, кто из них выиграет.
Он снова сплел пальцы, расплел и хлопнул ладонями по подлокотникам.
– Замечательно!
– Но я не буду работать без платы.
Круглые глаза слегка сузились.
– Вы не в том положении, чтобы…
– Это вы не в том положении, чтобы скаредничать. Вам ведь нужны мои услуги?
Майс скрипнул зубами.
– Вижу: нужны. А взамен я прошу сущую безделицу. Жизнь мага, которого отравила ваша прислужница.
Женщина спокойно и размеренно выдохнула:
– Нет.
– Но, Риш…
– Я сказала.
Она снова отвернулась к окну.
– Мне отказывают?
Майс приподнялся:
– Не будем торопиться…
– Нам не о чем больше разговаривать. Велите проводить меня к выходу.
– Вы плохо поняли вчерашний разговор? – Хозяин «Перевала» решил побряцать оружием. – Мне стоит только шепнуть надзорным, что вы мошенничаете с помощью печати Заклинателя, и вас сотрут в порошок!
– Возможно. Но моя жизнь – это моя жизнь, и я могу распоряжаться ей, как вздумается. А вот жизнь другого человека, по моей вине близкая к завершению, волнует меня больше. Или ваша прислужница даст противоядие, или сделка не состоится. В любом случае, ваши планы не исполнятся. У вас ведь уже имеются планы, и большие, верно?
Губы Майса шевельнулись, беззвучно произнося что-то вроде «сволочь», а может быть, «мразь». Значит, сегодня я догадлив, как никогда. Но буду также удачлив или нет?
– Ришиан!
– Я сказала.
– Если ты не согласишься, я пересмотрю договоренность. И боюсь, нам придется расстаться.
Женщина медленно повернула голову и посмотрела на Майса. Долгим, полным отчаяния взглядом. Но хозяин «Перевала» остался непреклонен:
– Выбирай.
Представляю, насколько тяжело гаккару соглашаться вернуть поверженного врага к жизни: еще до рождения в кровь будущего убийцы закладывается ненависть к магам, но не простая всепоглощающая страсть приносить смерть одаренным, а невозможность существовать, не уничтожая. Гаккар живет тем, что убивает магов. Он живет лишь для убийства. Но, как выяснилось минуту спустя, встретившийся мне гаккар появился на свет еще для чего-то (а может быть, нашел причину несколько позже рождения?), потому что безресничные веки дрогнули, покорно и устало прикрывая пепельно-серые глаза.
– Хорошо. Я дам противоядие.
– Но только после исполнения! – Не преминул уточнить Майс.
Хоть об одном договорились. Славно! Буду надеяться, дела и дальше пойдут успешно.
– Как пожелаете. Я могу пройти посмотреть зал, в котором будет происходить игра?
– Конечно! Риш, проводи!
Женщина покинула подоконник текучим движением, болезненно напомнившим скорпа, и распахнула передо мной дверь кабинета:
– Извольте.
Я шагнул в коридор, Ришиан последовала за мной, нависла сзади и прошипела в самое ухо:
– Ты заплатишь за это. Понятно, да?
– Заплачу. Только не продешеви, когда будешь определять размер платы.

***

Игровой зал располагался на втором этаже особняка и больше всего походил на гостиную ллавана какой-нибудь управы, не особенно богатой, но и не прискорбно бедной, к тому же, претендующей на влияние в среде сильных мира сего. Впрочем, рассматривать убранство будущего поля боевых действий с помощью одного-единственного подсвечника – только напрягать зрение:
– Зажги свечи.
Моя бесстрастная просьба не возымела ничего, лишь всколыхнула воздух. Тогда я повернулся к гаккару и вопросительно приподнял брови.
Ришиан смежила веки, даря мне не менее удивленный ответный взгляд. Правда, удивление в ее глазах было скорее неприятным, а в моих – нетерпеливым. Не люблю работать в сжатые сроки. Ненавижу. А когда кто-то еще и нарочно мешает… Как бы мне ни было жаль эту женщину, себя жаль гораздо больше.
– Ты разучилась понимать речь?
– Еще скажешь, «человеческую», да?
Не разучилась. Просто вредничает. Разумеется, имеет право после выслушанных от меня стороны дерзостей. Но ведь пикировка давно закончилась, как она этого не понимает? Я уже РАБОТАЮ. А значит, все распри оставлены за порогом комнаты:
– Мне нужен свет.
– Нужен – делай.
Тяжелый случай. Но не для меня: мозолить руки – дело привычное. Беда, что не смогу правильно оценить тепловые потоки, потому что буду стоять у их истоков, а не наблюдать со стороны… Ладно, справлюсь. Имеется здесь огниво?
Нашел. И ящик с новыми, ни разу не зажженными свечами. То, что надо! Пройтись по всем светильникам, меняя огарки на свежие восковые палочки, потом запалить одну из пользованных свечей и с ее помощью водрузить лепестки пламени на кончики фитилей, было не особенно долго и совсем не трудно: для Тайрисс я когда-то зажигал и больше огней. Ришиан смотрела на мои действия без какого-либо чувства, но в самом конце, когда в комнате стало светло, как днем, ехидно прошипела:
– Хозяин будет недоволен… Ты нарочно, да?
– Мне так нужно. А недовольство хозяина – его проблема, да?
Невольное, но вполне уместное передразнивание породило на губах гаккара зловещую ухмылку, из чего стало окончательно ясно: отношения между нанимателем и работником не самые теплые и дружеские. Плохая новость. Если женщина предана господину, исполнит его приказ, но если ненавидит… Воспользуется первым попавшимся случаем, чтобы нанести урон. И похоже, в накладе останусь я, а не heve Майс. Следовательно, необходимы обходные пути… Только где их искать? А может быть, прокладывать самому? Вопрос, требующий ответа, но чуть позже.
При свете картина заиграла новыми красками. Зал оказался весьма уютным, а расстановка столов ровно на таком удалении друг от друга, чтобы не мешать игрокам-соседям, говорила о большом опыте хозяина заведения, потому что теоретические расчеты лишь способны намекнуть, в каком направлении двигаться, чтобы добраться до заветного результата, а все же практический опыт – есть практический опыт.
Что ж, попробую определить, в каком углу комнаты мне предстоит делать свое «темное» дело. А может, вовсе и не в углу, а, скажем, в середине: отражаясь от стен, потоки воздуха имеют дурную привычку складываться, причем место сложения избирают произвольно. Людей за столами нет, их дыхание придется учитывать уже «на ходу», но свечи буду гореть примерно так, как горят сейчас. На сколько хватит восковой палочки? О чем нам скажет клеймо, выведенное краской у основания свечи? Полусуточные. Двенадцать часов? Вполне достаточно. Если зажгут свежие и зажгут перед началом игры, до рассвета фитиль выгорит чуть больше, чем наполовину. Впрочем, я не собираюсь задерживаться до рассвета.
Обвожу ладонью вокруг ближайшего огонька, прислушиваясь к теплому воздуху, мягко скользящему по коже. Повторяю опыт с другой свечой, потом с третьей, четвертой… На втором десятке успокаиваюсь: свечной мастер работал безукоризненно, и серьезных изъянов не допустил. Так, теперь выясним, куда и откуда текут потоки.
Двери, как таковой нет: проем занавешен толстой бархатной портьерой, на окнах – ее родные сестры. Легкое колыхание присутствует, но основной воздух уходит вверх, под потолок, где явственно заметны решетчатые оконца для проветривания. Стало быть, здесь курят. Ой, как плохо! Не терплю трубочный дым. А единственный способ борьбы с упомянутым отвращением – лишнее горячительное, принятое на грудь. Упьюсь ведь до безобразия… Грустно. 
Влияние дверного проема незначительно, потоки поднимаются вверх, даже не слишком вихрясь. Колец не образуется… Мелочь, а приятно. Источники света мне не помешают. А как насчет остального?
Идем дальше. За каким столом будет удобнее всего? Только не у двери: там будут постоянно сновать подавальщики с напитками и закусками, сбивая настрой. Значит, ближе к окнам. Если не ошибаюсь, они расположены на северной стороне дома, а сам зал тянется с запада на восток. По логике вещей, привитой мне обучением в Академии, западные участки пространства больше подвержены случайным либо направленным влияниям, нежели восточные, даже на такой крохотной территории. Мне «случайности» не нужны, значит, выбираем восточную часть зала, тем более, там имеется весьма симпатичный столик…
М-да, столик: чудовище из темно-красного деревянного массива, установленное на внушающих ужас ножках. Причем, внушающих ужас своим исполнением – фигурками то ли драконов, то ли других легендарных тварей, чей внешний вид, видимо, полностью сообразовывался с больной фантазией мебельщика. Я бы за такое  не сел. И вовсе не из излишней придирчивости, нет! Просто, когда залезаешь немытыми руками в давно забытое или никогда не знаемое, будь готов к тому, что оно тоже запустит лапы. В твою душу. А мне, к примеру, становиться жертвой древнего проклятия, не хочется. Совсем. Мне своих бед хватает.
Покрыт сукном. Ворс очень короткий, почти не ощущается. Провожу ладонью по ткани, туго обтягивающей столешницу, легонько похлопываю… Хорошее место для игры. Сукно не ущипнуть, поверхность стола удивительно ровная, цельноточеный кант образовывает бортик, невысокий, но достаточный, чтобы кости остановили свой бег, наткнувшись на него. Да, пожалуй, место для игроков я выбрал. А где лучше находиться мне? Дома, в теплой постели, конечно же, но сейчас не до шуток…
Закрываю глаза, подставляя лицо течению воздуха, несущего в себе тепло от свечных огоньков. Нет, слишком все непонятно. Надо внести ясность.
– В этом доме подают выпивку?
Гаккар откликается не сразу, хотя прекрасно понимает: вопрос предназначен лишь одному из нас, и вовсе не мне.
– Горло пересохло, да?
– Угадала. Будь так любезна, принеси мне… Эля. Светлого, но покрепче. И не слишком пенящегося. Не меньше двух тил.
– Смеешься, да?
– Ни капельки. Можешь послать кого-нибудь, если сама должна находиться при мне неотрывно. Только передай мои пожелания в точности. Понятно, да?
Она хотела что-то сказать, но передумала и выскользнула за дверь, чем поставила меня в тупик. Уверен, heve Майс приказал следить за мной в оба, но гаккар нарушил приказ. Почему? Конечно, бежать мне некуда и незачем, но кто поручится, что не подгажу в игровом зале, чтобы мелко и подло отомстить хозяину «Перевала»? Я бы и сам не поручился. Тогда в чем причина неожиданного доверия? Любопытно… Спросить? А что, и спрошу!
– Держи.
Ого, стеклянный бокал! Наверное, чтобы было виден цвет эля. Красивый, кстати: светло-золотистый, но по прозрачным стенкам скатывается густо, почти масляно. Делаю глоток на пробу. Хм… Крепкий. С легким привкусом меда. Голова будет раскалываться.
Залпом выпиваю содержимое бокала. Ришиан смотрит с насмешливым уважением, и я даже могу предположить, о чем она думает. О том, что ловкий прохвост сейчас за счет заведения крепко выпьет, плотно поест и всласть покуражится над хозяином, благо тот попался на крючок собственного азарта.
– Можно спросить?
– Нужно разрешение, да?
Предлагает новый словесный поединок? Я бы с удовольствием: как противник, гаккар очень даже интересен, но не хочу растрачиваться по пустякам, хоть и приятным.
– Это серьезный вопрос. И я хочу услышать на него серьезный ответ. Так как, согласна?
– Сначала спроси, потом увидим. Да? 
Я поставил бокал на стол, прислушиваясь к начинающему разгораться в сознании костру хмеля.
– Почему ты сама пошла за выпивкой? Неужели под рукой не нашлось ни одного бездельника? Ты ведь должна быть здесь, со мной?
Она улыбнулась, сложив губы в тонкую линию:
– Соскучился без присмотра, да?
– Можно и так сказать. А все же? Я ведь мог стянуть отсюда что-нибудь ценное или…
– Ничего бы ты не стянул.
– Имеешь в виду, что обыскала бы? Знаешь, есть способы прятать вещи от досмотрщиков!
– Знаю, – Равнодушно кивнула Ришиан. – Только ты и не думал о краже. Ты был в плену другой страсти.
– И какой же?
– Тебе нужно решить задачу, да? И ты не видишь ничего и никого, кроме нее!
Последние слова она почти выплюнула мне в лицо, выплюнула с неожиданным жаром, будто своим рвением я смертельно ее оскорбил. Или напомнил о чем-то оскорбительном, а быть может, болезненном.
Глаза, почти такие же прозрачные, как тонкий шелк волос, оказались совсем рядом, и мне впервые удалось увидеть, насколько они красивы: радужка вдруг заискрилась хрустальными брызгами, отразив пламя свечей, а зрачок сузился до тонкой вертикальной полоски. Нечеловеческие глаза. Совсем нечеловеческие. Но чувства, которые пылают в них, ничем не отличаются от чувств любого из жителей Нэйвоса. Нет, она не чудовище. Она всего лишь другая сторона листа, сквозь которую просвечивает чернильная надпись, но разобрать, из каких букв состоит, не получается. Сразу не получается…
– Загляденье, да?
– Да.
Она отвернулась и шагнула в сторону. А я начал выписывать круги. Медленные. Очень медленные, потому что шел с закрытыми глазами и на каждом шаге останавливался, чтобы сложить в копилку сознания очередное ощущение. Когда она наполнится, буду делать выводы, но не раньше: поскольку не могу быть уверенным, буду усердным и дотошным.
Огоньки слабо колышутся в такт моим движениям – мне не нужно видеть. Я чувствую. Теплый ветер, каждая из струй которого приносит весточки от одной-единственной свечи. В обычном состоянии мне трудно отделить их друг от друга, но в подпитии, особенно резком, когда между душой и телом расширяются существующие каверны, множество пустот, жаждущих заполнения… Остается только пустить в них внешний мир и послушать эхо, отражающееся от стен пещеры сознания.
Не слишком приятное занятие, и я не люблю это делать. Почти никогда не делаю, потому что без позволения ветер мира не поднимет волны внутри меня, и довольно только построже быть с самим собой, чтобы не оказаться в ловушке горьких сожалений о потерянном могуществе. Зачем я сглупил? Чтобы развлечь принцессу? Стоил ли мимолетный восторг травяной зелени глаз последующих бед? Почему мне кажется, что стоил?..
О, совсем забыл! Свечи горят на уровне моей груди и выше, а что творится внизу? Надо выяснить.
Опускаюсь на пол, сажусь, скрестив ноги. Останавливаю ладони в нескольких волосках от начищенного паркета. Выжидаю минуты две, потом соединяю руки в жесте, напоминающем молитвенный. Кому? Хозяину «Перевала», который, наконец-то, соизволил посмотреть, чем я занимаюсь:
– Разговариваете с богами? Они не откликнутся. Разве вам не известно, что боги никогда не вмешиваются в игру?
– В отличие от людей.
Опираясь о близстоящий стул, встаю. Heve Майс, подойдя ближе и уловив мое дыхание, морщится:
– Вы пьяны?
– Еще нет. Но сегодня ночью буду пьяным. Вы против? Жаль нескольких кружек эля?
– Да хоть бочонок высосите, если… Это поможет?
– Должно помочь. Я выбрал место для игры. Вон тот стол. Не имеете возражений?
Курчавый поджал нижнюю губу:
– Тот, так тот. Он ничем не хуже прочих.
– Он лучше прочих… Сколько будет игроков?
Он помедлил прежде, чем ответить.
– Трое.
– Мужчины? Женщины?
Кажется, вполне невинный вопрос заставил хозяина «Перевала» напрячься:
– Какое это имеет значение?
– Никакого. Или огромное. На ваш выбор. Мне необходимы все возможные сведения, которыми вы располагаете. Чтобы не терять время зря. Ну так?
– Одна женщина и двое мужчин.
– Возраст?
– Вы еще будете спрашивать их родословную?
О, он почти готов взвиться под потолок. Грозным коршуном.
– Будете смеяться, но история поколений и смешение линий крови весьма важны… Впрочем, сейчас обойдусь малой толикой знаний. Скажите хоть, они старше двадцати одного года или нет?
– Дурацкий вопрос! – фыркнул Майс, но ответил: – Насколько мне известно, старше. Это все, что вы хотели услышать?
Положим, вопрос отнюдь не дурацкий, хоть и задан человеком, зачастую оказывающимся в дураках. Совершеннолетие имеет огромное значение для тела и духа, а соответственно, и для их положения в Потоке. Но мне нужно знать кое-что еще. Самое важное:
– Скажите, heve, ведь в этом зале играют только те люди, которые обладают пропуском?
– Разумеется.
– Влиятельные, богатые, знатные?
– Да, вне всякого сомнения. К чему вы клоните?
– Сейчас поясню. Для того чтобы изучить шансы игроков, мне необходимо находиться к ним как можно ближе, то бишь, присутствовать здесь во время игры.
Майс поморщился, недовольный пережевыванием всем понятных вещей:
– Вы и будете присутствовать!
– А на каком основании?
– Основании? Я же дал вам жетон!
– Дали. Но кто знает об этом кроме вас, вашего кьела и вашей прислужницы?
Он слегка насторожился, уловив в моих словах тень подвоха:
– На что вы намекаете?
– Все жетоны «Перевала», насколько могу судить, у вас наперечет, и их обладатели – тоже. Более того, все они знают друг друга в лицо и по игровому столу. А вы хотите, чтобы в зале появился совершенно неизвестный человек, который вызовет недоверие, беспокойство и прочие подобные чувства… Да меня и на шаг не подпустят к нужной компании!
Майс коснулся пальцами подбородка.
– Вы правы. И как я не подумал? Значит, все впустую…
– Почему же? Просто придумайте законный и простой способ, которым мне заполучить жетон. Справитесь?
– Законный и простой… – Он скрестил руки на груди и отправился гулять по залу. – Законный, значит, не вызывающий сомнений и вопросов, а простой, значит, легкий в исполнении… Законный… Простой…
Мы с гаккаром смотрели на мельтешащего и бормочущего хозяина «Перевала», получая, признаться, удовольствие от созерцания неприятной нам персоны, поставленной в затруднительное положение. Но heve Майс не был бы владельцем и успешным управителем игрового дома, если бы не умел выпутываться из силков. Менее чем через четверть часа он остановился посреди зала, развернулся к нам и победно провозгласил: 
– Законный и простой способ получения жетона? Извольте. Вы его выиграете!

***

Пока на плите грелось ведро с водой, мое сознание попеременно восхищалось находчивостью курчавой головы хозяина «Перевала» и… Посылало на ту же самую голову проклятия, которые, буде услышаны блюстителями кротости духа из общины жрецов Марроса, непременно привели бы меня к крупным денежным потерям: последние лет эдак пятьдесят служители культов предпочитают воспитывать почтение к небожителям исключительно путем облегчения кошельков богохульников, а не кровавыми походами в защиту истинной веры. И слава богам! Как мне представляется, самим Хозяевам Неба по большей части плевать на людские слова и мысли, впрочем, не осмелюсь открыто заявить о своих логических построениях. От греха подальше.
Ее императорское высочество хмуро покопалось пальцами с неровно остриженными ногтями в миске с пирожками – остатками утренней трапезы, плюхнулось на лавку и вопросило:
– Где был?
Тон голоса мне не понравился. Совершенно. Но вовсе не приказными нотками, а эхом мрачных сомнений, звучащим достаточно отчетливо, чтобы быть заметным даже для столь увлеченного собственными раздумьями человека, как я.
– Где был, там сейчас нет. Я должен предоставить вашему высочеству полный отчет о своих перемещениях за истекшие часы?
Сари уныло склонила голову набок, придав взгляду помимо упрека немного снисходительности.
– Нет, чтобы по-человечески поговорить…
– Позвольте напомнить: вчера вы тоже вели себя не вполне обычным образом, но я не ставлю вам это в вину.
Принцесса чуть оживилась:
– А хочешь поставить?
– Нет, не хочу.
Задор, едва наметившийся в травяной зелени глаз, снова потух, и Сари разочарованно вздохнула, впиваясь зубами в заметно увядший пирожок.
Все понятно: девушка скучает. Но к сожалению, я сегодня призван развлекать других особ, вдали от стен мэнора.
– Я была совсем одна.
– Не вижу в этом ничего страшного.
– Мне было скучно. И грустно.
– Иногда полезно немного погрустить.
– Я даже не могла выйти из дома! – Принцесса нанесла сокрушительный удар. Предположительно, по моей совести.
– Вам и не нужно было выходить.
– Нужно, не нужно… – Пробормотала Сари. – Твоя жуткая собака меня не пускала!
– Хис не «жуткая» собака, а очень понятливая и рассудительная.
Принцесса угрожающе сузила глаза:
– Это ты ее надоумил?
Я присел на край кухонного стола.
– Признаться, даже не собирался. Но если бы нашел время, непременно оставил бы подобное распоряжение.
– Это еще почему?
– Потому что сейчас вы уязвимы, как никогда.
Сари оскорбленно мотнула головой:
– И вовсе я не уязвима!
– Шаткое равновесие духа вкупе с отягчающими внешними обстоятельствами… Вам, и в самом деле, не следует выходить из дома.
– Но почему? Только из-за того, что Кэр болен?
– Кстати, о Кэре. Как его имя звучит полностью?
– Лакэрен. А зачем тебе знать?
– Чтобы не ошибиться в надписи на надгробной плите.
Принцесса дернулась было (наверное, собиралась вскочить и залепить мне пощечину), но застыла на месте, а в следующее мгновение по бледным щекам потекли слезы. Целые реки слез в сочетании с совершенно неподвижными чертами лица и невидящим взглядом.
Я зачерпнул кружкой воды и со всего размаха плеснул прямо в зареванную мордашку. Холодные брызги обожгли лицо Сари и, предложив в качестве источника раздражения другого кандидата, то бишь, меня, слегка умерили горе ее высочества:
– У тебя совсем нет сердца!
– По крайней мере, рыдать над вашим наставником не собираюсь.
– Скажи еще, что хочешь поскорее его похоронить!
– В ближайшую ювеку он не умрет.
Мои слова должны были бы внушить надежду, но вместо того вызвали к жизни закономерный для расчетливого правителя вопрос:
– А потом?
– А до «потом» мы еще не дожили! У меня есть кое-какие идеи на счет возвращения мага в строй, но твердо обещать не буду, потому что не все зависит от меня.
– От кого еще зависит? – В голосе Сари появился нехороший азарт.
– Вам знать не нужно.
– Нужно!
– А есть ли смысл? Допустим, я назову имена. И что вы сделаете? Отправитесь требовать и угрожать? А по какому праву?
– Если ты забыл, я – наследница…
– И кто об этом знает?
Принцесса угрюмо сдвинула брови.
– Правильно, никто. И не следует никого ставить в известность. Поэтому вы несколько дней побудете в мэноре.
– Несколько дней? – Девушка быстро произвела в уме несложные подсчеты. – Но ведь это будет как раз праздник!
– Придется поскучать.
– Да как ты…
– Я не допущу, чтобы ваша жизнь подвергалась опасности. И не допущу, чтобы кто-то случайно смог узнать о принадлежности будущей императрицы к числу одаренных.
Сари испуганно округлила глаза:
– Что ты сказал? Одаренных?
– Да, ваше высочество.
– Это неправда!
Я подошел к ней, положил ладони на тощие плечи и начал мягко разминать напряженные мышцы.
– Правда.
– Нет! Мне бы сказали…
– Если я правильно понял, то кроме вашего наставника и защитника никто не сталкивался с вашими попытками управления стихиями, а все прочие проявления вполне могли остаться незамеченными. И останутся. До вашего совершеннолетия.
Отчаянная попытка вернуть все вспять:
– Какими стихиями? О чем ты говоришь?
– Вы – маг, ваше высочество. Но не простой маг. Заклинательница.
Кажется, она перестала дышать. На очень долгое мгновение.
– Ты… Нет, ты бы не стал нарочно придумывать ТАКОЕ…
– Я и не придумываю. Вчера вечером вы были в шаге от начала Танца.
А вот теперь лгу, и безбожно. Сари уже танцевала . Неуклюжий, скованный, нелепый, но самый настоящий Танец. И, сама того не подозревая, бросила мне вызов по всем правилам. А я ответил. Только не по собственной воле и не собственным разумом, а холодным и бесчувственным пробуждением печати, на несколько вдохов взявшей власть над моим телом в свои незримые руки. Кукла на ниточках, вот кем я был вчера. Моя душа была отставлена в сторону и могла только с горечью наблюдать за поединком, в котором у Сари не было ни единого шанса выстоять, потому что… Сэйдисс усовершенствовала печать в моей груди. Если обычному человеку нельзя доверять могущества больше, чем он способен вынести, то мне, чьи дух и тело так и не смогли срастись заново, было вполне по силам справляться не только со стражем  и наблюдателем , но и с воином . 
Теоретически тело любого человека способно взаимодействовать с потоками Силы, но только одаренные могут сделать этот процесс постоянным, а все прочие вынуждены довольствоваться краткими вспышками под руководством внешнего управителя. Такого к примеру, как печать Заклинателя. Неверно полагать, что она всего лишь клеймо раба. Она больше. Неизмеримо больше, и в первую очередь потому, что ее власть над телом – лишь побочное проявление. Печать следит за равновесием здоровья, душевного и физического. Печать позволяет повелительнице чувствовать беду, постигшую ее подопечного и приходить на помощь. А еще печать способна защищать, на короткое время даря телу возможность осязать потоки Силы, то бишь, управлять ими.
Конечно, основная задача печати – предотвратить посягательство Заклинателя со стороны на чужое имущество, но если бы я столкнулся с магической атакой обычного одаренного, подозреваю, итог был бы тем же самым. В чем мне повезло, так это в неопытности Сари и неразвитости ее дара: во время обучения под руководством Сэйдисс приходилось отражать самые разные атаки, и опытным путем были установлены мои пределы, совсем невеликие, чего уж скрывать. Против Заклинателя уровня Валлора я продержался бы не дольше минуты, а потом лег бы костьми, не успев провести даже мало-мальски пристойную контратаку. А если учесть, что Валлор – отнюдь не самый умелый Заклинатель…
– Т-т-танца? – Еле выдавила Сари.
– Да, ваше высочество. И я непременно расскажу вам все, что знаю об этом, но прежде хочу попросить: посидите эти дни дома. В пределах мэнора и вам ничто не угрожает, и ваши… способности не вызовут разрушительных последствий. Согласны?
– Я… С этим можно что-нибудь сделать?
Она повернула голову и умоляюще посмотрела мне в глаза.
– «Что-нибудь»?
– Ну… избавиться?
Я смахнул слезинку, сползшую на скулу принцессы.
– Нет.
– Что же мне теперь делать?
– Успокоиться и набраться терпения.
– Терпения? Зачем?
– Хотя бы подождать появления у меня свободного времени.

Нить пятая.

Горсточка муки, 
Глоток воды и пальцы.
Кто пекарь? Ты? Я?

Полотенце промокло насквозь, а волосы все не желали подсыхать. Я взъерошил мокрые пряди пальцами и уже начал подумывать о том, чтобы переместиться обратно в кухню, но тогда пришлось бы не только заново затапливать плиту, а и тащить с собой из кабинета «капли» и прочие принадлежности для магических упражнений. Во дни моего одинокого пребывания в мэноре так обычно и происходило, но матушка никогда не одобряла смешивания дел служебных и семейных, а возвращение ее и братьев должно было произойти с минуты на минуту: за окнами дома уверенно темнело. Принимая во внимание возможность возникновения склоки под хорошо знакомым девизом «опять раскидал повсюду свои мудреные штуковины», я сгреб угли из плиты в жаровню и отправился туда, где ученым занятиям ничто не должно было помешать – к себе в кабинет, по совместительству бывший и спальней.
Практика тщательных омовений перед началом ответственных дел известна издревле, но потомки редко прислушиваются к мудрости предков, вот и сейчас, на третьем столетии от основания Нэйвоса, пожалуй, лишь жрецы в храмах неусыпно следили за чистотой собственного тела. Признаться, у меня необходимость мыться с ног до головы всякий раз, как отваживаешься на важную затею, вызывала усмешку. До недавнего времени, а точнее, до недавнего приключения в маленьком городе под названием Кенесали. Приключения, опытным путем подтвердившего: вода способна уносить с собой тени чувств и мыслей. Древние рукописи называли в числе полезных сторон омовения именно избавление от чуждых, принесенных извне влияний, но излагали свои предостережения и советы, как водится, весьма вычурным языком, почему и не воспринимались со всей серьезностью. А зря, ведь они были совершенно правы.
Человеческое, да и любое другое живое существо, находясь в Потоке, мешает его течению. Струи Силы, столкнувшиеся (или же прошедшие насквозь) с той областью пространства, которую занимают тело и душа, уносят с собой оттенки встретившейся на пути личности: так речные воды, подмывшие глиняный берег, на какое-то время становятся мутными. Но если бы Поток молниеносно рассеивал впитанные чувства, не возникало бы трудностей при отрешении от мирских забот, а на деле происходит обратное. Боль, злость, удовольствие, ненависть, любовь и прочие ощущения, почерпнутые у одного человека, текут вместе со струями Потока прочь, а когда задевают кого-то другого, оставляют на нем незримые следы чужих переживаний. При должном сосредоточении вполне можно почувствовать пришельцев извне, а вот избавиться от них гораздо сложнее, и тут на помощь приходит… Правильно, вода. Стихия, подобная Потоку во многих своих качествах, способна поглощать и тени душевных терзаний, вышедших за пределы тел. Поэтому мылся я с остервенением. Тер себя мочалкой, как в первый и последний раз. Что мне нужно будет делать вечером? Ловить эхо зерен Хаоса. И чем меньше нанесенных слоев песка будничной суеты останется на поверхности моей души, тем лучше.
– Позволите нарушить ваше уединение?
Звонкие колокольчики голоса. Шелк, шепчущийся с паркетом. Как я мог забыть?!
Мог. Увлеченный сладкими мыслями о ревности, упустил из виду источник их возникновения – черноволосую эльфийку, невесть за каким аглисом ступившую в пределы Кэллос-мэнора. Вчера вечером гостья изволила отдыхать, утром тоже не явила свое прекрасное личико обитателям дома, только сейчас, ввечеру напомнила о себе. Но и я хорош: не помню, с кем живу под одной крышей.
– Как пожелаете, hevary.
В ответ она улыбнулась, по-прежнему вежливо, и все же, толика укоризны в изгибе четко очерченных губ чувствовалась.
Обычно к снисходительному высокомерию в свой адрес я отношусь равнодушно: замечать замечаю, но пропускаю мимо, потому что никоим образом не могу (и не рвусь, чего греха таить) менять положение вещей. Однако давно знакомая и привычная мина в исполнении иноплеменницы показалась удивительно оскорбительной и настоятельно требующей отпора. Хотя бы следующего:
– Прошу простить мою нерадивость: хозяин дома должен прежде всего заботиться о благе гостей, а потом уже о семейных нуждах.
Веера длинных ресниц опустились, потом снова приподнялись, а их обладательница заметила:
– Гости приходят и уходят, их можно пускать на порог или гнать прочь, но круг семьи драгоценнее всего на свете.
И как сие понимать? Как наставление или как тонкое признание отсутствия обиды? Попробую уточнить:
– Я должен был уделить вам время и внимание, hevary, а сам даже не узнал цель вашего визита… Прощу прощения.
– Вы можете исправить свою ошибку. К примеру, сейчас.
Ой, только мне и не хватало вести светские беседы, на ночь глядя! Особенно сегодня.
– Боюсь, мне придется снова просить вашего прощения, но… У меня есть неотложные дела вне мэнора.
Она понимающе кивнула, и в следующее же мгновение нанесла удар, не подлежащий отражению:
– Дела не могут ждать, но… Вы же не выйдете на мороз с мокрой головой?
Хороший намек. Мол, полчаса ты, парень, все равно просидишь дома, так почему бы не поболтать? Разумеется, эльфийке невдомек, что меньше всего мне сейчас нужно забивать мысли пустыми разговорами, и она старается извлечь свою выгоду. Ладно, пусть извлекает:
– Вы правы. Я слушаю вас, hevary. Со всем почтением и прилежанием.
Гостья мэнора снова улыбнулась. Занятно: нежно-розовые губы изогнуты луком с момента появления эльфийки в комнате, но можно с уверенностью сказать, когда женщина, в самом деле, улыбается, а когда совершенно бесстрастна и лишь следует правилам поведения в обществе… Чудеса, да и только!
Шелк цвета морской волны, уложенный сотнями затейливых складок на тонкой фигурке: если это платье, то где швы? А если единый кусок ткани, то как остается неизменным без видимых крючков, пуговиц, шнурков и прочих застежек? Гладкие черные пряди длинных волос свернуты кольцами и плотно прилегают к голове, будто посажены на клей. Ни одного украшения – ни цепочки, ни бусинки, но они и не нужны, потому что эльфийка сама по себе является драгоценностью. Дороже золота и алмазов. Говорят, на юге за женщину эльфийского рода отсыпают столько монет, что целый караван не способен первезти за год… Врут, конечно. Правда, в этой лжи есть немалая доля истины. Если бы я вознамерился предложить свою гостью в качестве товара, мог бы обеспечить безбедную старость не только себе и детям, а еще и своим правнукам…
– Пока что вы не слушаете, а смотрите. И так внимательно, словно составляете подробную опись моих достоинств и недостатков.
Прячу в кривой усмешке смущение мальчишки, застуканного за совершением проказы. Хорошо, что невозможно точно прочитать содержание чужих мыслей! Хотя, мое лицо, видимо, было достаточно красноречиво, если эльфийка сочувственно склонила голову набок:
– Ваше положение столь бедственно?
– В каком смысле?
– Вы словно собираетесь выставить меня на торги… Имеется покупатель?
Вместо ответа снова прячу голову под полотенцем.
Самое неприятное, в голосе гостьи не слышится ни нотки осуждения. Понимание, разочарование, быть может, но только не обвинение в злом умысле. Очень плохой знак: выходит, даже для стороннего и незаинтересованного наблюдателя я выгляжу человеком, попавшим в крайне затруднительное положение. Нет, в таком настроении мне нельзя приниматься за дело. Нужно срочно менять… точнее, меняться.
Пропускаю влажные пряди через пальцы. Сохнут, но медленно. Стало быть, разговора не избежать. И все же, сначала сделаю глубокий вдох, задержу воздух в груди, и скажу самому себе: все идет, как полагается, Тэйлен. Необходимые приготовления сделаны, неприемлемые исходы учтены, а со всем остальным ты справишься. Наверное. Может быть.
Кажется, на сердце полегчало.
– Простите, если оскорбил вас, hevary, и будьте снисходительны к простому деревенскому парню, который… 
– Который хочет, чтобы его оставили в покое?
Раскусила. Полностью. Остается лишь признать поражение. Точнее, полный разгром превосходящими силами противника. Сдаюсь:
– Что привело вас в Кэллос-мэнор? 
Эльфийка удовлетворенно провела изящной ладонью по краю стола.
– Любопытство.
– И только?
Темно-лиловые глаза заинтересованно сверкнули:
– Вы считаете указанную причину недостаточной?
– Проделать долгий путь только, чтобы посмотреть на незадачливого поэта? Глупо.
– Для вас – да. Для меня… Впрочем, у любой женщины есть право на милые глупости. Одну из них я уже совершила, приехав в Нэйвос, теперь очередь другой. 
– Столь же странной?
Полукружья бровей приподнялись, становясь резче.
– Судите сами. Я хочу, чтобы вы… Переложили на свой язык одну песню.
– И только-то? Ради такой мелочи не стоило далеко ехать: надо было обратиться к Гебару и…
– Это еще не все. Я хочу видеть, как вы делаете перевод.
Может быть, она сумасшедшая? Если среди людей безумцы нередки, и в других стадах найдутся паршивые овцы.
– Простите, но… Ваше желание невозможно выполнить.
– Почему?
Она удивилась, но не отступилась, хотя я постарался вложить в голос всю возможную твердость.
– Потому что стихи рождаются внутри меня: вы попросту ничего не увидите.
Мягкое и непреклонное:
– Я все же хочу попробовать.
Устало соглашаюсь:
– Пробуйте. Но не сейчас, пожалуйста!
– Мне нужно всего несколько минут. Просто послушайте, а потом выскажите свои впечатления.
Эльфийка плавно и стремительно шагнула к шкафу и, не задумываясь, сняла с полки одного из пьюпов. Знала заранее? Если помогала Гебару, не могла не знать: каждый из «поющих мешочков» отличается от другого окраской, и при должной наблюдательности, а главное, желании, нетрудно запомнить, кого из них какой мелодии научили.
В сосуд упали несколько светлых катышков корма. Пьюп встрепенулся, проглотил корм и… Заиграла музыка. Но у меня не оказалось времени на привыкание к звукам невидимых струн, потому что сразу после второго из коротких аккордов вступила эльфийка.
Биение сердца. Шаги пульса по тропкам вен. Просто – шаги. Быстрые, торопливые. Спешащие добраться до цели, неведомой и слушателю, и певице. Вокал безыскусный, даже грубоватый: не придворная песня, ни в коем случае. Тревожная. Мелодия словно карабкается вверх, а потом, после недолгого отдыха падает вниз, отчаянным и полным решимости водопадом. Но никак не улавливается время… Речь идет о прошлом? Тогда не были бы слышны нотки сомнений и не чувствовалось промедление, так свойственное настоящему. А будущее? Есть ли оно? Что прячется за туманом предчувствий? Какие потери и обретения?..
Песня оборвалась так же внезапно, как и началась. Эльфийка сложила ладони на талии, напоминая прилежную ученицу, выполнившую урок и ожидающую вердикта наставника.
– Что скажете?
– Чем вы накормили пьюпа? Мне не удается столь малыми средствами заставить его петь.
Она лукаво прищурилась, но ответила:
– Сладкое сырое тесто: горсть муки, ложка меда, глоток воды и несколько капель анисового масла. Вам записать рецепт?
– Спасибо, я запомню.
Эльфийка выдержала вежливую паузу и спросила снова:
– О песне… Вы так и не сказали, что услышали в ней.
– Немногое.
– Его можно выразить словами?
Конечно, можно. Но меня никогда еще не заставляли так торопиться с описанием впечатлений.
– Дорога. Тропа. Путь.
Она немного подумала, и, соглашаясь, опустила мягко очерченный подбородок. Соглашаясь, но не до конца:
– Еще что-то?
– Вам мало услышанного?
– Любая песня рассказывает о пути. Из прошлого в будущее. Из начала в конец. Иногда водит по кругу… Вы правы, это песня странницы. Но откуда и куда она идет?
Понятно: пока не выложусь полностью, меня не отпустят… Вспоминаю колебания тембра голоса – от чуть хрипловатого и нарочито непритязательного до глубокого и насыщенного отчаянной мольбой. Словно певица доказывала исполнение своих обещаний и требовала ответить, почему другая сторона отступилась от клятвы. Странница, говорите?
– Она проделал долгий путь. Возможно, совершила много ошибок. Достигла заветной цели, но… Что-то изменилось. Что-то нарушилось, и странница снова оказалась в начале пути. Не зная, куда шагать дальше.
– Теперь я вижу, что не зря проделала свой  путь.
Эльфийка выглядела довольной: даже матовое мерцание гладкой кожи, казалось, стало вдвое ярче.
– Можно идти от свершения к свершению, но каждое из них ослепительно сияет манящим рассветом лишь издали, а вблизи оборачивается усталым закатом. Можно встречать каждый день, как битву, но когда волны улягутся, на поверхности океана жизни не остается твоих следов. И наступает миг, когда все, чего ты желаешь – это вернуться. Вернуться туда, где тебя терзала боль, но именно благодаря ей ты чувствовал, что живешь… Тогда появляется зов , неслышимый обычному уху, но не умолкающий ни на вдох. Ты внемлешь ему и стремишься в обиталище своей мечты, разрушенное и оплаканной, надеясь найти в пепле пожарища хоть один уцелевший росток. Росток любви… И хотя обещание счастья вновь оборачивается ложью, вера в обретение смысла еще жива. Пока тень возлюбленного не растворилась в темноте вечной ночи…
Она говорила, не пела, но слова одно за другим сплетались в мелодию, внешне совсем непохожую на песню, о которой шла речь, а ритм, рождающийся внутри, глубоко в груди, ритм, подчиняющий себе биение пульса, был мне уже знаком.
– Очень красиво. У меня никогда так не получится.
– Я не сказала, что должно получиться так,  – возразила эльфийка. – Я пришла увидеть, как получается иначе .
– Но зачем? Ваш пересказ… Совершенен. Мне нечего добавить, а уж пытаться своими неуклюжими словами рассказать то же самое… Кощунственно. Не подбивайте меня на преступление перед красотой.
Изысканная улыбка окрасилась грустью. Эльфийка вернула сытого пьюпа на место и подошла ко мне.
– Красота не существует сама по себе, мы либо видим ее, либо не замечаем. Но подумайте сами: вы человек, я принадлежу к другому народу. Мои глаза черны, как грозовые тучи, ваши похожи на уютный мох лесной поляны… Мы не можем видеть красоту одинаково. И мы не должны так поступать. Радуга рождается из всех красок мира, и красота ничем не отличается от нее.
– Хотите посмеяться над моими жалкими потугами?
– Хочу открыть для себя новую сторону красоты.
Больше она не сказала ни слова, доверив право убеждения своему взгляду. Очень удачно, надо сказать, потому что лиловая темнота, вспыхивающая искорками, не просила и не приказывала. Просто ожидала моего ответа. Ни мгновения не сомневаясь в том, каким он будет.
Я тоже не сомневался. Знал, что приму брошенный вызов, как принимал подобные ему много раз в таком далеком, почти невозможном прошлом, что думал: забыл, навсегда и бесповоротно. Оказывается, память куда хитрее нас. Спряталась, затаила свое дымное дыхание, но дождалась заветного приглашения вновь появиться на свет во всей красе.
Не могу отказаться. Переплавка хаоса впечатлений в ритмичные строки песни – самое прекрасное из подвластного мне. И самое ценное. Наверное. Может быть.
– Можете считать: заказ принят.
Я застегнул камзол и поерзал плечами, поудобнее устраивая тело в одежде.
Эльфийка проследила мои движения и спросила, смешивая в равных долях интерес и вежливость:
– Вы отправляетесь на важную встречу?
– Да.
– Встречу с женщиной?
Хм, как ответить? Врать нехорошо, да и, смыв с себя грязь чужих и своих прегрешений, негоже ударяться в новые. Ведь меня, действительно, ждет женщина. Даже две женщины: удача и судьба. И от того, насколько я им приглянусь, будет зависеть многое. Почти все.
– Что, если так?
Эльфийка провела взглядом по моей одежде и шутливо нахмурилась:
– Тогда все должно быть на своем месте. И воротник рубашки в том числе.
Она вытащила край замявшегося кружева из-под камзола, расправила, пригладила пальцами. Я уже собирался поблагодарить за неожиданную, но вполне приятную заботу, но взгляд наткнулся на застывшую в дверях комнаты Ливин: лицо девушки дрожало и кривилось в гримасе странного отчаяния.
Эльфийка почувствовала мою растерянность и отстранилась.
– Пусть ваш путь сегодня минуют ловушки бед. Доброй ночи, heve.
– Доброй ночи… – заученно повторил я.
Гостья прошла мимо Ливин, коротким кивком изобразив приветствие, а когда легкие шаги окончательно стихли в коридоре, моя невеста задала вопрос, но вовсе не тот, которого я ожидал:
– Что ей нужно от тебя?
– Ничего. Впрочем, вру: она желает, чтобы я выполнил перевод одной песенки.
Бледно-розовые губы поджались:
– И конечно, этот самый перевод не получится на расстоянии?
– Что ты имеешь в виду?
– Почему она стояла так близко к тебе?
– Все лишь поправила воротник.
– Можно подумать, в этом доме больше нет никого, кто приведет твою одежду в порядок!
Злится? Но по какой причине? То есть, было бы понятно, присутствуй между нами жаркая страсть и безумные обещания, но ведь ничего похожего нет. Есть договор двух взрослых и разумных (как хочется верить) людей, намеревающихся продолжать жизненный путь вместе, а не по отдельности… Не понимаю.
Сомневается в моей «верности»? Клятв я, конечно, не приносил, но не имею привычки бегать на сторону, когда под боком все, что душе угодно. Новая вспышка ревности? Не рановато ли? Или угольки старой так и не смогли погаснуть за день прогулок по лавкам Нэйвоса?
– Лив… – Я подошел к девушке. – Не волнуйся ни о чем.
Она отвернулась.
– Не обращай внимания на ерунду.
Тихое и обиженное:
– Это не ерунда.
– Подумаешь, кто-то дотронулся до воротника моей рубашки!
– Ты позволил ей это сделать.
Ого, звучит, как обвинение! Похоже, мы свернули не на ту тропинку. Куда она выведет? Попробовать вернуться к развилке? Беда в том, что я не помню, когда дорога лучиками разбежалась в стороны.
– Лив, она – моя гостья.
– Она всего лишь гостья!
– Ну-ка, посмотри на меня.
Пальцы, коснувшиеся щеки и намеревающиеся повернуть голову обиженной девушки обратно, встречают на своем пути ручеек. Теплый и колючий. Так и есть: плачет. Почему мне не нравится то, что я вижу? Нет, не так: настораживает меня. Пугает. До невозможности странное ощущение. Словно каждую минуту совершаю ошибки, а сам не могу ни понять, в чем они заключаются, ни найти способа их исправить.
– Я чем-то тебя обидел? Не сопровождал в прогулке по городу? Извини, у меня были дела. И сейчас есть.
– Ты уходишь.
Как она произнесла эти слова… Ни тени вопроса. Одно-единственное голое утверждение. Можно подумать, мы прощаемся навсегда.
– Да, мне нужно уйти. У меня назначена встреча.
– С женщиной?
И эта туда же! Кому какая разница: с женщиной, с мужчиной? Да хоть с тысячью демонов! Я сказал, что занят. Я уже десяток раз извинился за свое «недостойное» поведение. Этого мало? Что еще мне нужно сделать, аглис подери, чтобы получить немножко свободы на сегодняшнюю ночь? Наверное, устроить смертоубийство: порешить всех домочадцев и гостей. Только тогда не услышу ни единого возражения.
– Это не имеет значения.
– С женщиной?
Настырная… Не зли меня, милая, ну пожалуйста!
– Я же сказал, Лив: неважно.
– Значит, с женщиной.
Прозрачная зелень глаз посерела от тени непонятной скорби.
– В конце концов, это мое дело!
– Да. Твое дело.
Она опустила взгляд, с минуту смотрела на один из щитов паркета, видимо, подсчитывая, сколько досочек ушло на создание деревянного узора, потом снова посмотрела на меня, отрешенно и бесстрастно.
– Не буду желать спокойной ночи: если у тебя много дел, покой только помешает… Ты долго будешь занят?
Честно признаюсь:
– Не знаю.
Она кивает:
– Понятно. Не смею больше тратить твое время.
– Лив…
Обнять ее? Прижать к себе? Пообещать, что никогда и ни на кого ее не променяю? Не могу: сейчас мое время и мои действия принадлежат не мне. А уж мысли и вовсе витают далеко-далеко от мэнора. Но когда я вернусь… Все сделаю, как надо. Наверное. Может быть.
Зеленые глаза уже ничего не требуют и ни о чем не просят, лишь с некоторым отстраненным интересом ждут продолжения моей фразы. А слов-то и нет. Нет слов, способных одновременно объяснить, испросить прощение и обнадежить. Поэтому я молчу. И она молчит. Также молча поворачивается и уходит, но на сей раз знаю: идти следом меня не приглашают. Не заслужил.

***

Главное достоинство человека, увлеченного своим делом, это способность отодвигать в сторону все, что может помешать в достижении цели. К примеру, выбросить и забыть личные трудности. Подумаешь, обиделась! На пустом и ровном месте. Как это говорит об уме моей невесты? Не лучшим образом. С одной стороны, глупая жена – подарок небес, но если к глупости примешивается еще и вечная ревность? Умную женщину можно или уговорить, или подкупить, а что делать с дурой? А, знаю: надо самому стать дураком. Тем более, недолго осталось…
Последнюю тилу эля я заливал в себя уже почти перед самым «Перевалом» – в тихом трактире на углу, и пойло оказалось по качеству самым дурным: вроде и без горечи пережаренного солода, а на вкус все же тяжелое и оставляющее в голове даже не туман хмеля, а настоящий дым. Мутный, хоть глаз выколи. И ноги сразу же стали подгибаться. Точнее, вознамерились жить своей жизнью, отдельно и от тела, и от сознания. По крайней мере, привратник игрового дома, вышедший на улицу попыхтеть трубкой, окликнул меня с явным участием:
– Эй, парень, ты бы шел домой: негоже в таком виде бродить по ночам. Неровен час, наткнешься на лихих людей.
– Лихих? – Я старательно сфокусировал взгляд на усыпанном старыми шрамами лице привратника. – Это вы о патрулях стражи, что ли?
Он хохотнул:
– А о ком же? Самые, что ни на есть, лихие. Щипачи хоть только на деньги зарятся, а эти за милую душу еще и тумаков надают, да таких, что и не встанешь после… Ты вот что, парень, передохни пока здесь, а как патруль на новый круг пойдет, я тебе скажу.
– Благодарствую.
Плюхаюсь на ступеньку крыльца. Привратник задумчиво пускает колечки дыма, но в итоге не выдерживает и спрашивает:
– Из-за чего напился-то?
Честность – лучший способ расположить к себе. А скрывать мне, собственно, и нечего:
– Поссорился.
– С женой?
– С невестой.
– Это плохо, – соглашается мой собеседник.
– Куда уж хуже?
– Правда, коли она тебе не по нутру была, так и ладно: разбежитесь в стороны, пока глупостей не наделали.
Разумный совет. Может, действительно, поступить подобным образом?
– Да как сказать, дяденька… Она девушка хорошая. Здоровая. Работящая. И на лицо миленькая. В общем, лучше пары будет не сыскать. И вроде, не против будет замуж за меня пойти.
– А чего ж поссорились? – Недоумевает привратник.
– Да ко мне в дом hevary приехала. Работу заказать. А гостью ж уважить надо, верно? Вот я и старался… Перестарался только.
Новый сочувственный смешок над ухом.
– Случается… А она-то хоть хороша?
– Кто?
– Гостья эта?
– Ну-у-у… – Эльфийки «нехороши» не бывают. Но привратнику рассказано уже сверх необходимого: – Неплоха, уж точно. Да не в том дело! Я ж извинялся, подарки дарил, увещевал по-всякому, а невеста только губы дует да волком смотрит. Мол, еще под венец не повел, а уже на чужое добро заглядываешься. Дура.
Со мной соглашаются и развивают мысль:
– Все бабы дуры. Ласково с ними обходишься, считают, что обманываешь. Руку подымешь, и того хуже: крики, слезы, обиды смертные… Зачем вообще на них женимся?
Вздыхаю:
– Кто б объяснил…
– Слушай, – заговорщицки шепчет привратник, – говорят, когда в любви не везет, удача в игре сама в руки идет. Может, тебе сегодня кости кинуть?
– Какие кости-то? И где?
– Да прямо тут: до полуночи в этот игровой дом всех пускают, и босяков, и подвыпивших, так что, пройдешь, как миленький. А там глядишь, в самом деле, повезет. Ну как? Рискнешь обогатиться?
Э, он не только привратник, но еще и зазывала: затаскивает с улицы мало вменяемых людей, чтобы вводить тех в разорение. Нехороший дяденька, нехороший… Впрочем, ему зачтется, а мне пора приступать к делу:
– Говоришь, может повезти?
– Смотри сам: с невестой ты поссорился, значит, с любовью дело плохо. Верная примета!
– Ну, раз так…
– Иди, иди, не сомневайся!
Он помог мне подняться и почти втолкнул в открытую дверь.
– Еще благодарить будешь!
Буду, дяденька, ой как буду. За то, что существуют на свете охочие до чужих бед люди. 
Теплую одежку любезно принял на хранение служка, взамен выдавший мне деревянную бляшку с какой-то закорючкой, похожей на букву, но не поддающейся определению: создавалось впечатление, что резчик сам в жизни алфавита никогда не видел, а работал исключительно по чьим-то рассказам и описаниям из третьих рук. К тому же, закорючка была вымазана краской, ржаво-красного цвета, навевающей нехорошие раздумья.
В тенях короткого коридорчика, ведущего к игровому залу, меня поймал heve Майс, взволнованный и озлобленный:
– Сколько можно вас ждать?!
– А куда торопиться? Сейчас только восемь часов пополудни, и времени более чем достаточно.
– Да вы уже на ногах не стоите!
– Я и не собираюсь стоять. Я буду сидеть. На стуле. Когда доберусь до ближайшего… Ладно, пойду пока, осмотрюсь, а вы занимайтесь своим делом. Договорились?
Он проглотил недовольство, а я отодвинул занавеску входа и шагнул в гомонящий зал.

***

Философы много размышляли и будут еще размышлять над причинами притягательностью игры для людских душ. Я никогда не задавался подобными вопросами, ни до восемнадцати лет, ни после двенадцати: после как раз было уже не до азарта и соревнований. Касаемо же времени «до»…
Пожалуй, в моей жизни игр не существовало. Что есть игра? Действо, призванное развлечь, обогатить, утвердиться в собственной значительности, но не тяжким трудом, а волей случая. Если же вы твердо знаете, что развлечения за чужой счет радости не принесут, получение денег законно и благоугодно лишь за выполненную работу, а вашу высоту над другими должны прежде всего признавать эти самые «другие», надобность играть отпадает. Исчезает полностью. Можно посредством игры, к примеру, бросать жребий, назначая исполнителя незавидного дела, дабы никому не было обидно. Но ставить случайность себе на постоянную службу…
Игра способна принести состояние или лишить оного, это верно. Вот только выигранные деньги – деньги шальные. То бишь, дурные, своевольные и нечистые. Недаром полагается треть от каждого выигрыша нести на алтари к богам, вымаливая прощение и освящение для оставшихся двух третей. Иначе не будет удачи ни в игре, ни в жизни, ни в посмертии… Можно, конечно, заподозрить внушающих сей порядок жрецов в желании поправить дела храмов, но, как ни печально, слишком многое подтверждает: легко пришло – легко ушло. Стало быть, нет смысла держаться за выигранное. Лучше отпустить, и как можно скорее, чтобы груз чужих бед не висел на сердце.
М-да, этот зал будет попроще, и значительно: стены обтянуты холстом, а не шелком, пол скрипучий, стулья кривобокие. Единственное, что заслуживает похвалы, так это столы для игры, но ожидать иного было бы глупо: если в Плече надзора прознают, что управитель игрового дома не поддерживает свое хозяйство в исправном состоянии, хлопот не оберешься. На одну мзду уйдет столько монет, сколько не выручишь от посетителей за год. А кстати, почем здесь угощение?
Не слишком дорого: всего три сима за тилу эля. Вино, конечно, стоит побольше, но вино меня мало интересует. А вот соленые печенюшки интересуют, да еще как! Обзаведшись вазочкой, прислоняюсь к стене, потому что все места за столами заняты, а других стульев в распоряжении не имеется.
Много народу ходит в «Перевал», ничего не скажешь. Или это только сегодня случился наплыв? Наверняка, heve Майс расстарался, приводя в исполнение свой коварный план… Ну ничего: пока постою, а потом посмотрим.
Стук костей, тяжелое дыхание игроков, шаги, гул одобрения удачного броска или напротив, разочарованные вздохи – обычный шум игрового дома. Привычный шум. И совсем нетрудно разложить его на составляющие, чтобы уделять внимание только тому, что важно. Нетрудно для меня, потому что я слушаю не ушами. Точнее, не только ими…
– Господа, господа, прошу на несколько минут оторваться от ваших занятий!
А вот и объявление о начале боевых действий. Heve Майс собственной персоной, высоко поднявший подбородок, но скорее не из чувства собственной важности, а потому, что тугой высокий воротник не позволяет шее находиться в каком-либо еще положении.
– Приближается всеми нами любимый праздник, а к празднику принято дарить подарки. Вы все, собравшиеся здесь, уже одарили меня своим присутствием и часами, проведенными за игрой, негоже и мне оставаться в стороне. И в честь наступающего Зимника я объявляю Большую Игру! 
Зал зашептался. Я отправил в рот очередную печенюшку.
– Сегодня я поставлю на кон самое дорогое, что могу вам подарить!
Он извлек из кошеля и поднял высоко над головой уже знакомую мне пластинку опала в рамке черненого серебра. Раздались присвистывания и восторженные вздохи: народ явно не ожидал такой щедрости от хозяина заведения.
– Больше того: и завтра, и послезавтра Большая Игра продолжится! А сегодня… Все вы при входе, сдавая плащи, получили бляшки. Посмотрите на них. Те, у кого буквы на бляшках выкрашены в красное, вступят в Игру сегодня!
Счастливчиков оказалось примерно треть от присутствующих, чуть меньше, чем букв в алфавите – девятнадцать человек разного возраста, хорошо хоть, одного пола. Впрочем, в зале вообще не было видно женщин, потому что hevary предпочитают забавы с цветными картинками, а не с кубиками костей.
По знаку heve Майса столы были освобождены, те, кому не повезло с бляшками, заняли места зрителей, а все остальные, в том числе и я – с глупой улыбкой на лице и полуопустошенной кружкой эля в руке, расселись по местам и приготовились слушать правила игры, которые взялся разъяснять лично хозяин «Перевала».
– Истинная удача должна приходить не замысловатыми путями, а прямо и просто, потому для определения победителя я выбрал всем вам знакомую и понятную игру: «Свинью». 
Точно, игра понятная и простенькая до безобразия. Проще только «Больше-меньше». Но действо достаточно продолжительное и исключающее случайную победу. А правила таковы: берется одна-единственная кость, но каждая ее грань имеет свой вес. Побеждает тот, кто выбросит необходимое количество раз тот или иной знак на игральной кости. Например… Нет, сначала нужно обратиться к истории.
Игра в кости появилась так давно, что никто не помнит имени ее создателя. Впрочем, некоторые свято верят: сие развлечение ниспослано нам богами то ли в наказание, то ли в награду, и возможно, они недалеки от истины. Доподлинно известно лишь, что первые кости стучали по плитам храмов, а жрецы использовали их для толкования божьей воли или, точнее, для подмены ее своими измышлениями. Создавший кубики с нанесенными на грани рунами вряд ли предполагал, что его детище переродится в народную забаву, потому что вкладывал совсем иной смысл в чередование разноцветных рисунков. 
Senh – Anh – Dieh – Rieh – Inh – Аnuh. Черный – белый – красный – синий – зеленый – золотой. «Лишь сила жизни способна вывести из тьмы духа на свет мира» – такая заповедь прописана на гранях игральной кости. И в этих словах больше смысла, чем может показаться даже на первый взгляд.
Дух, душа темны, потому что скрыты внутри телесной оболочки, но скрыты не только и не столько плотью, сколько стенами страха, мешающего выйти на свет, стать одним целым с миром вне нас и тем самым вкусить настоящую жизнь. А до поры, пока мы прячемся от обжигающих лучей истины в своих укромных домах, мир дробится на песчинки, и хаос разрастается все больше и больше… Я тоже до недавнего времени прятался. Прятался изо всех доступных мне сил, но, как выяснилось, делал это зря: жизнь все равно добилась своего. Взяла меня за шкирку и вытащила из тени на солнце. Хорошо еще, ожоги были не так страшны, как могли оказаться: ничего не стоит сгореть дотла, когда твой мир переворачивается с ног на голову…
Так вот, самая слабая грань – Senh, полночь. Самая сильная, соответственно, Аnuh, полдень. Победа придет к тому, кто выбросит пять раз золоченую грань. Но можно подбираться к выигрышу и другим путями: десять раз разжиться зеленой Inh, пятнадцать раз – синей Rieh, двадцать раз – красной Dieh или двадцать пять раз – белой Anh. Как говорится, кидай – не хочу. Но если выбросишь черную Senh, все твои старания идут псу под хвост и приходится начинать сначала.
У каждого стола поставили выкрашенную черной краской и расчерченную на троих (а у одного – на четверых) человек деревянную доску, и глашатаи игры приготовились ставить меловые отметки в нужных графах или же напротив, стирать все набранные результаты. Служки вынесли каждой компании игроков по одной кости и стаканчику: хочешь, бросай пальцами, хочешь, «взбалтывай». Heve Майс подал сигнал, и игра началась.

Нить шестая.

Случайность встречи
Существует для людей,
Но не для судьбы.

Разумеется, я добрался до последней партии. Да и как посмел бы не добраться? С таким-то призом на кону… Двигался ни шатко, ни валко: пару раз выбросил Senh, и принимался играть с нуля, пару раз «совершенно случайно» с ходу обзавелся тремя Аnuh, а потом осторожничал и пропускал броски, когда не был уверен в собственных силах, в общем, вел себя, как самый обычный игрок. С той лишь разницей, что едва мог удержать взгляд на гранях кости, потому что постоянно прихлебывал из кружки, за наполненностью которой чутко следили подручные хозяина «Перевала».
Впрочем, мне не нужно было стараться и напрягать внимание: весь зал завороженно следил за ходом игры, особенно, когда осталось лишь двое. Я и совсем молодой парнишка, одетый не вычурно, но и не бедно, а с некоторой претензией на изящество. Каждый бросок он совершал, как последний, и так переживал за результат, что высокие скулы узкого лица почти не расслаблялись. А вот его противник…
Чего я только не вытворял! К примеру, с завидной регулярностью ронял кость на пол. Разумеется, она норовила укатиться под стол, а то и под ноги зрителям. Я отправлялся следом, и меня либо дружно вытаскивали из переплетения деревянных ножек (в которых так легко запутаться, чтоб вы знали), либо общими усилиями извлекали из толпы. Точнее, из-под толпы. Сочувствующие неоднократно предлагали принести другую кость, но я категорически отказывался, заявляя, что она – «моя любимая» и «моя счастливая», попеременно жаловался на судьбу и возносил хвалу богам, задремывал (и тогда меня приходилось будить), ругался, порывался полезть в драку с кем-то, кто «косо на меня посмотрел», то бишь, хотел сглазить мою удачу… Давно так не веселился. С самых студенческих времен. И очень жалел, что Локка не видит: уж она оценила бы мой спектакль по достоинству. Потому что прекрасно знает: я никогда не напиваюсь до безобразия. И тому имеются веские, но не вовсе обязательные для обнародования причины.
В последнем круге бросков я оттягивал победу так долго, как только мог. Постоянно выбрасывал Dieh и Anh, ввергая глашатая в полнейшую безысходность, потому что он, бедный, под конец бурного вечера не был расположен производить долгие подсчеты. Противник злился, наблюдая за моими чудачествами, но с другой стороны, эти «безобразия» оставляли ему надежду на победу. Беспочвенную надежду, разумеется: уловив недовольную мину на лице heve Майса, я решил заканчивать, и, взглянув на доску с результатами, глубокомысленно заявил: «Хорошенького понемножку!» В самом деле, нужно было «немножко»: все одна Anh. Ее я и выбросил, но о моем выигрыше узнали не сразу, потому что вылетевшая из пальцев кость ударилась о бортик стола, оттолкнулась от него, перелетела через и покатилась по полу. Глашатай тут же велел всем «замереть» и самолично пополз искать беглянку. А когда нашел, облегченно заявил: «Игра окончена!».
Искренних поздравлений и зависти было примерно поровну, но изо всех взглядов, обращенных на меня, чудовищным образом выбивался взгляд проигравшего мне парня: потерянный, почти мертвый. Никогда не видел подобного отчаяния у игроков. Наблюдалось всякое, конечно – и злость, и разочарование, и желание взяться за оружие, чтобы «восстановить справедливость», но, пожалуй, столь глубокого ощущения поражения встречать не доводилось. Наверное, я не обратил бы на него внимания, если бы сам некогда не пережил точно такие же чувства. Когда потерял все, принадлежащее мне по праву рождения и обретенное упорными стремлениями к совершенству. Разница между нами состояла лишь в том, что я не уповал на блага – просто обладал ими и в одночасье лишился, а этот парень, похоже, возлагал на игру определенные надежды. Нет, одну-единственную надежду, не оправдавшую ожиданий.
Впрочем, женщины все таковы: пока им нравится оставаться рядом с вами, остаются, жертвуя всем, что у них есть. Но стоит малейшей тени пробежать через тропинку любви и дружбы, зерна Хаоса начинают давать ростки. И тут главное вовремя заметить начавшееся разрушение и попытаться усмирить зарождающуюся бурю – усыпить, успокоить, приласкать. Не успеешь, не уловишь момент: можно прощаться с безмятежной жизнью. А я, кажется, благополучно упустил именно такой момент…
– Вы еще хоть что-то соображаете? – Поинтересовался heve Майс, глядя, как я растекаюсь по креслу в гостевой комнате, ожидая начала главного действа.
– А как же!
– Слабо верится.
– Не надо быть таким подозрительным: я в полном порядке и готов к бою! Хотя, правильнее было бы называть это разведкой… Наверное. Вы до сих пор не обмолвились, какие цели преследуете.
Светлые глаза сузились:
– Зачем вам знать мои цели?
– Так, из общей вредности… Кстати, я не шучу. Направление вектора мне просто необходимо, а уж его величина пусть останется на вашей совести. Расскажете?
– В самом деле, необходимо?
Хозяин «Перевала» прошелся по комнате, искоса посматривая на меня и решая, стоит ли доверять первому встречному, даже если речь идет о жизни и смерти.
– Не верите? Многое теряете. К тому же, я не собираюсь пользоваться вашими тайнами себе во благо или во вред: они не более чем инструмент. Можно копать яму ладонями, а можно воспользоваться лопатой. Чувствуете разницу? Вам необходима скорость и точность, а вы пытаетесь заставить меня спотыкаться на каждом шаге.
Heve Майс резко остановился напротив меня и оскорбленно заявил:
– Вы совершенно трезвы!
– А вот для вас нет ровным счетом никакой разницы, пьян я или трезв. На ногах твердо стоять не могу, это верно, но сейчас твердость мне ни к чему: в моем деле напротив, потребна гибкость и податливость. Если хотели убедиться, что ваши речи не будут сказаны напрасно, надеюсь, я вас убедил. Итак?
Курчавый взялся за спинку соседнего кресла, сделал шаг, намереваясь обойти и присесть, но передумал.
– Люди, которые будут играть в «Перевале», весьма влиятельны. В своем роде. Они управляют большими и богатыми… хозяйствами. Если приблизиться к ним, можно высоко подняться.
Бормочу:
– И больно упасть…
– Что вы сказали?
– Ничего, продолжайте.
Он потратил вдох, чтобы собраться с мыслями.
– Принадлежащий мне игровой дом приносит немалый доход.
– Поздравляю.
– Но деньги всегда вызывают зависть, не так ли?
– У менее удачливых и обеспеченных? Да. К чему вы клоните?
Теперь Майс вцепился в кресло обеими руками.
– У меня есть… недоброжелатели.
– Скажите прямо: враги.
– Хорошо, враги. Пока я сдерживаю их натиск, но мои силы не беспредельны, а я хочу, чтобы дом перешел к моим детям, и перешел таким же, как сейчас, а не разоренным и разграбленным… Мне нужны покровители.
– Похвальное стремление. И люди, что будут играть сегодня, могут помочь?
– Да. Могут. Но если обращусь к ним прямо, ничего не получится. К тому же, я пока не знаю, кого из них надежнее просить.
– И потому ухватились за меня?
Он кивнул.
– Да, ваши способности поразительны. Если бы не видел сам, не поверил бы.
– А что странного? Мне просто повезло.
Майс недоверчиво сдвинул брови:
– В трех партиях подряд? На нескольких сотнях бросков?
– Разве все из них были удачны?
Он согласился:
– Нет, далеко не все. Но последняя партия… Вы точно знали, что делаете.
– Разумеется. Иначе не выиграл бы.
Светлые глаза вспыхнули жадным азартом:
– Как у вас получается?
– Не волнуйтесь напрасно: мой способ вам не подойдет.
Конечно, не подойдет! Кто же согласится оказаться на грани смерти, даже ради того, чтобы всегда выигрывать?
– Я хочу знать, у какого игрока большие шансы на победу.
– Просить, так уж самого могущественного, да?
Майс вскинул голову:
– Вы меня осуждаете?
– Нисколько. Как я могу осуждать человека, который едва не убил того, кто мне важен, и заставил меня выполнять свои прихоти? Ни капли не осуждаю.
– Если бы на кону стояла ваша судьба, вы запели бы иначе!
– А вот тут вы ошибаетесь. Не запел бы. Потому что петь не умею.

***

Когда вконец раздосадованный хозяин «Перевала» оставил меня в покое и ушел, со злости так дернув занавеску на двери, что та издала жалобный треск, я сполз в кресле пониже и вытянул ноги. Предстояло еще несколько часов непростой работы, хоть и похожей на предыдущую, но имеющей и существенные отличия.
Что проще: играть самому или следить за игрой? Вы выберете второе, а вот я предпочту первое. Когда играешь, отвечаешь только за себя и только перед собой. Именно этим я и занимался, стуча костями и заставляя волноваться heve Майса. А между тем, волнения, на самом деле, были излишни: требовалось только подержать кости в руках, послушать их стук, приноровиться к характеру, и дело сделано. В каждом кусочке мира содержится крохотный изъян, зерно Хаоса, способное в любой момент прорасти. Если умеешь слышать его сонное сопение, тебе ничего не стоит пробудить ленивца, пригласив поиграть с тобой в самую занимательную на свете игру – жизнь. Не нужно нарочно крапить кости и нарываться на проблемы со стражами закона, довольно лишь прислушаться и услышать… Но сие дано не всем.
Заклинатели, будучи еще самыми обычными магами, ничем не отличающимися от прочих волшебствующих персон, услышали песню Хаоса. Впрочем, любой маг и до сих пор может услышать, но этого мало, крайне мало. Нужно петь самому, а для этого Хаос должен проникнуть внутрь, пронизать вас от кончиков пальцев до кончиков волос, наполнить свободой, за которой последует… Нет, не гибель. Рождение. Рождение нового мира, родителем которого станете вы сами. И роды будут нелегкими, как и положено.
Хаос – не отсутствие порядка, хаос – порядок, обретший собственную волю, а не слепо и покорно подчиняющийся чужим приказам. Но кто из нас найдет в себе достаточно смелости отпустить самого себя на свободу? Отказаться от правил, вдолбленных с раннего детства? Осознать себя не островком в Потоке Силы, а одной из его струй? Тем сложнее так было поступить магам – людям, владеющим могуществом изменять мир по своему желанию. Меняться самому, когда стоит лишь щелкнуть пальцем, воздвигнутся горы и расцветут сады? Ну уж нет! Поэтому большая часть одаренных заткнула уши, не желая слушать песнь Хаоса. Они были умелы и сильны, они повелевали стихиями, но стихии, как оказалось, охотнее принимали игру, а не подчинялись.
Настоящий Поток Силы, способной изменять , возникает только внутри нас. Кто-то когда-то понял это и ступил на неизведанный путь, потом постарался увлечь еще нескольких… Трудов было слишком много, риск превосходил все возможные пределы, а смерть была их вечным спутником, но они не поворачивали назад. Шли вперед, лишь изредка останавливаясь на короткий отдых. Шли на зов Хаоса, эхо которого металось в сознании каждого из них. Достигнут ли конец пути? Кто знает. Я давно остался на обочине и могу только смотреть. И совсем немного – слушать.
Кубики игральных костей говорливы до крайности: вот они тараторят о чем-то внутри стаканчика, весело водя хороводы по его стенкам, вот шепчутся с сукном стола, замедляя бег. Любое движение вызывает возмущение Потока. Но принято различать только магические, от заклинаний и прочих действий магов, а самые простые – от видимого глазу и осязаемого перемещения почему-то не принимаются в расчет. А зря: между ними нет почти никаких различий. Более того, двигаясь, предмет пересекает струи Потока, которые обладают разной густотой, соответственно влияя на конечный результат движения. Если знать, «где гуще», можно спланировать действия для получения нужного результата. Вот и все. Просто? Еще бы. И никакой магии. Впрочем, вру. Немного магии я все же использовал, но не для мошенничества с костями, а для определения направлений и размеров искомых струй.
Простенькое колечко, даже не припомню, из какого металла: может, мутное серебро, а может, обычное железо. Похоже на кольчужное, только налезает на средний палец. Все, что требовалось, поместить его в окружение нитей, на которые я полночи нанизывал taites. За несколько часов металл, как изумительно подходящий для хранения заклинания материал, пропитывается необходимыми свойствами, а потом расходует накопленный запас, снабжая сведениями о густоте струй Потока в отдельно взятой части пространства. По большому счету, я мог бы обойтись и без подобных ухищрений, но тогда не имел бы преимущества и возможности малость побесноваться, придавая своему поведению «естественность». Как говорит народ? Везет дуракам и пьяницам. Вот представителя последних я и изображал. Не забывая, разумеется, и о первых. А как иначе? Прийти, кинуть кости, с невозмутимым лицом выиграть и удалиться? Можно, если готов потом бороться с подозрениями и сомнениями зрителей, среди которых непременно найдется человечек завистливый настолько, что побежит в покойную управу и донесет о крайне удачливом игроке. Тогда последуют разбирательства, поднимутся бумаги, всплывет печать Заклинательницы… Оно мне надо?
Не надо. Поэтому, чем всю оставшуюся жизнь разгребать дерьмо, лучше заранее похлопотать. Да, пришлось потрудиться, но зато ни у кого в игровом доме и в его окрестностях, начиная с привратника, дурной мысли даже не возникнет. Ну, шел мимо пьяненький парень в расстроенных чувствах, поддался на уговоры, зашел поиграть. Ну, выиграл, что с того? Бывает. Тылы обезопасил, как мог, теперь можно и атаковать…
– Эй, хватит спать: они скоро прибудут!

***

В игровой зал на втором этаже я ввалился, позевывая, да так и остался с открытым ртом, вовсю показывая свое изумление, причем не столько роскошью обстановки, сколько великолепием посетителей.
В отличие от «зала для всех», игроков здесь было немного: десятка полтора человек, чинно ведущих за столами не игры, а, скорее, переговоры, потому что стук костей казался лишь приятным дополнением к голосам, но вовсе не целью визита людей в «Перевал». Двое высокопоставленных военных (с моего места всех регалий было не разглядеть) в мундирах императорской гвардии негромко беседовали с плотным лысоватым мужчиной преклонных лет, явно подвизающимся в торговле: должно быть, обсуждают взаимную выгоду по поставке провианта и снаряжения в регулярные войска. Группа аристократически бледных мужчин, разбавленная вызывающе яркими женщинами, лениво перебрасывалась мнениями, касающимися политики двора и ее отражения на расстановке сил. Дамы присутствовали скорее для мебели, нежели для участия в происходящем, поэтому вели себя скромно и понятливо. Несколько парочек в другом конце зала тоже не уделяли особого внимания игре: кости мирно лежали на столах, а игроки были увлечены разговором и раскуриванием длинных трубок.
При моем появлении по залу прошел шепоток: мол, что это за бродяга? Но кто-то из служек поспешно поведал историю моего «возвышения», и присутствующие успокоились. Смерили меня брезгливыми взглядами, пожали плечами, скривили губы, но признали за хозяином «Перевала» право поступать так, как тому вздумается. Чтобы не мозолить глаза благородным господам, я бочком обошел зал и устроился у стены неподалеку от того самого стола, за которым должна была вестись главная игра ночи. Присел на стул и озаботился вопросом: какой причиной можно будет объяснить свое присутствие в непосредственной близости от игроков? Вряд ли они будут довольны лишнему зрителю своей деловой встречи. Но время на раздумья закончилось, так и не начавшись, потому что пришли игроки.
Первой в зал, между услужливо раздвинутыми кем-то занавесями прошла женщина. Невысокого роста, пухленькая, с кудрявыми белокурыми волосами, уложенными в высокую прическу. По первому впечатлению – лет восемнадцать. Я хотел было рассердиться на heve Майса, уверявшего меня в совершеннолетии искомых персон, но потом, присмотревшись к походке, понял: хозяин «Перевала» не врал. У совсем молодой девушки не может еще быть столь плавных движений на таких высоких каблуках. В самом деле, юные модницы словно пользуются ходулями, и только взрослая, хорошо изучившая свое тело женщина способна казаться одновременно уверенно стоящей на земле и парящей в воздухе: убедился на примере Локки, которая, отличаясь немалыми объемами тела, ухитряется прямо-таки порхать, как только наденет туфли с тонкими и высокими каблуками.
Круглые покатые плечи оголены, но вряд ли с расчетом произвести впечатление на противников-собеседников: темно-серые глаза вошедшей смотрят устало, с полным отсутствием любопытства, словно она пришла не ради удовольствия, а повинуясь приказу. Пришла, чтобы просто выполнить долг… Платье сшито из шерстяной ткани, но блестит подобно шелку. Нитка крупного жемчуга на шее: за такой на улице могут и покалечить. Богатая и смелая особа. Кто же составит ей компанию?
О, это совсем другой разлив! На две головы выше и вдвое шире, смуглый, черноволосый, с весело блестящими карими глазами. Правда, волосы кажутся сальными, полурасстегнутый камзол открывает полотно рубашки, испачканное пятнами всех оттенков красного и розового вина, да и сам вошедший явно навеселе. Попытался ущипнуть блондинку, за что получил тычок веером под ребра, благо для этого оскорбленной hevary не нужно было ни поднимать, ни опускать руку. Последовали шумные извинения, не принятые, но и не отвергнутые: женщина только досадливо сморщилась и продолжила свой путь. Весельчак двинулся следом за ней, освобождая место для последнего персонажа пьесы.
Болезненно-чахлое создание с увеличительными стеклами в тонкой оправе на длинном носу. Волосы тонкие, прилизанные и гораздо лучше смотрелись бы коротко постриженными, а не рыжеватыми соплями стекающим на плечи. Тощие плечи укутаны в плед. Он что, мерзнет? Должно быть, лихорадка… Ну, точно! Третий из вошедших оглушительно чихнул и тут же принялся извиняться: исключительно перед окружающими, а не перед своими спутниками, которым, похоже, было совершенно все равно.
Занятная троица. Находящиеся в зале игроки, впрочем, сочли ее вполне подходящей для принятия в общество и, вежливо кивнув, вернулись к своим делам, а подскочивший невесть откуда heve Майс подобострастно повел вновь прибывших на выбранное место.
Первым за стол плюхнулся чернявый весельчак. Блондинка изобразила на своем лице гримаску, сделавшую бы честь любой придворной актрисе, выступающей в роли благородной дамы, которой в силу необходимости пришлось снизойти до простых смертных. Не помогло: пьяница только расплылся в широкой улыбке и похлопал по своему колену.
– Иди ко мне, моя непримиримая! Нам будет хорошо!
– Хорошо будет только мне и только, когда увижу тебя в могиле, Вехан.
– Ай, какая же ты строгая, моя пышечка… Ну ничего, дядя Вехан не сердится на маленькую и глупенькую Милл. Иди сюда, у меня колени большие, для тебя подойдут!
Блондинка посчитала ненужным продолжать беседу в том же духе и села на подставленный тщедушным спутником стул. Поскольку при этом парень намеревался еще и не уронить плед, получился почти акробатический номер: честно говоря, я думал, что шерстяная ткань все же коснется пола, но даже бахрома приблизилась к паркету не более чем на ширину ладони.
– Спасибо, Слат. Ты – единственный настоящий кавалер среди этих мужланов, – милостиво оценила его усилия женщина.
Рыжеволосый кивнул, но на резко очерченном лице не отразилось полагающихся случаю чувств, словно подобные похвалы парень получал по сто раз на дню.
Наконец, все расселись за столом и выжидательно уставились друг на друга. Первым молчание нарушил весельчак:
– Чем займемся?
– Может быть, сразу приступим к делу? – Предложила блондинка.
Тщедушный возразил:
– В первый же день? Это противоречит традиции. Мы же только приехали. Сразу, с дороги, браться за дела? Решительно возражаю.
– И я, и я! – Поддакнул Вехан.
– Свинья, – процедила сквозь зубы женщина.
– Ах, Милл, из твоих уст я готов слышать, что угодно!
– Заткнись.
– Прошу вас, успокойтесь, – негромко, но внушительно сказал тот, кого называли Слатом. – Вы оба прекрасно знаете, что первая встреча предназначена только для развлечения.
– Так я и собираюсь развлекаться! – Сообщил весельчак, придвигая стул к блондинке. Та угрожающе хлопнула веером по столу:
– Еще одно движение и…
– Прикажете подать напитки? – Встрял со своим радушием heve Майс.
Тщедушный только перевел взгляд на женщину, зато подвыпивший Вехан оживился:
– Конечно, подать! Подать, чтобы поддать!
– Ты становишься совершенно невыносимым, – резюмировала блондинка.
– Не сердись на него, Миллин: он только что принимал доклады у управителей и доволен итогами года, вот и все. А ты разве не довольна?
– Но я же не веду себя, как…
– Разнузданное чудовище!
Весельчак наклонился над столом, заставив женщину отшатнуться.
– Вехан! 
Голос Слата не изменился ни на тон, но чернявый вздрогнул, словно наткнулся на стену.
– Пожалуйста, сядь и успокойся.
– Вот, извольте отведать: лучшие вина севера к вашим услугам!
Хозяин «Перевала» подоспел вовремя: весельчак охотно принял предложенный бокал и углубился в изучение его содержимого, пряча глаза от кутающегося в плед Слата. 
– Изволите приступить к игре?
– Да, пожалуй, – согласилась блондинка. – Но нам понадобится глашатай.
– Разумеется, все лучшее по первому требованию!
Майс хлопнул в ладоши, делая знак кому-то из служек, и спустя минуту в зал вошла Она.

***

Таких красивых женщин не бывает. Точнее, не должно быть на свете, потому что все остальные, глядя на них, будут чувствовать себя обделенными.
Лиф пепельно-голубого платья совершенно свободно облегал до хрупкости тонкий торс, натягиваясь лишь в том месте, где покоилась грудь не просто пышная, а грудь зрелой женщины, готовой к радостям материнства. Мягкая линия плеч, не узких и не широких, окруженная скромным кружевом воротника. Длинная гибкая шея, несущая изящно посаженную голову с той степенью гордости, которая присуща только истинно невинным созданиям. Лицо словно создано лучшим придворным скульптором: маленький нос, четкий контур полных губ, большие темно-синие глаза, может быть, посаженные чуть глубже, чем следует по всем канонам красоты, но оттого вносящие необходимую толику живого несовершенства. Густые и даже на взгляд тяжелые жемчужно-русые волосы, заплетенные в две косы и уложенные вокруг головы. Молочно-белая кожа и личика, и шеи, и кистей рук с трогательно тонкими и длинными пальцами, как будто она никогда не бывала на солнце. А уж походка… Если капризная Миллин шествовала гордо, осознавая свою значимость, то эта женщина почти плыла. По крайней мере, создавалось впечатление: ее ноги вовсе не касаются паркета, или же вместо ног под широкой юбкой платья прячется змеиный хвост, потому что такая плавность движений не может быть доступна человеку.
Разумеется, взгляды всех мужчин тут же обратились на красавицу. А она приблизилась к столу и робко улыбнулась:
– Вы изволите начинать?
Весельчак не ответил, пожирая небесное видение глазами, Слат тоже не спешил нарушать молчание, поэтому разговор пришлось продолжать блондинке:
– Да, мы начнем.
Heve Майс поспешил удалиться на другой конец зала, а я понял, что судьба преподнесла неожиданный и приятный сюрприз: у меня появился повод находиться как можно ближе к игровому столу. Завсегдатаи «Перевала» наверняка уже видели прекрасного глашатая и потому лишь изредка бросали на нее взгляды, но что можно взять с недотепы, случайно попавшего в высокое общество и узревшего явление божества? Полуоткрытый рот и растерянно-восторженные глаза никого не удивили, а Миллин так и вовсе брезгливо скривилась, отметив мое восхищение незнакомкой. Скривилась и перестала обращать на меня какое бы то ни было внимание.
В качестве игры выбрали «Генерала» – игру, в которой ценность имеют строго определенные сочетания выпавших граней, а все прочие записываются как небольшое количество очков. Для меня подобный вариант был одним из самых предпочтительных, потому что игроки, получив не удовлетворяющий их результат, перебрасывают плохо выпавшие кости, следовательно, есть больше шансов разобраться в их изъянах и… Кое чем еще.
По доброй воле этим  не занимаются даже самые искусные Заклинатели: чревато нехорошими последствиями. Отпускать душу в свободное плавание всегда опасно, ведь ей может полюбиться бестелесное существование. Полюбиться настолько, что возвращение покажется скучным и совершенно бессмысленным… Правда, сначала необходимо научить ее расставаться с телом, а это ой как непросто: приходится пройти через долгие годы страха и множество осторожных и болезненных попыток, пока привыкнешь к естественной, но непонятной истине. Тело и душа – разные вещи. Так было и так будет. Это знание правильно и приносит огромную пользу, но в то же время способно безжалостно и безвозвратно разрушать. Мне проще: моя душа и так не крепко пришита к телу, потому не особенно за него держится и при каждом подвернувшемся случае готова отправиться на небольшую прогулку – поболтать с душами других людей, точнее, сравниться с ними.
Задача, которую поставил передо мной heve Майс, до безобразия проста и чудовищно сложна. Проще было бы нанять прорицателя и вопросить его о шансах того или иного игрока: предсказание в подобных ситуациях очень часто оказывается необходимым и достаточным предметом. Беда в другом: ясновидец оценивает шансы вообще, а не отдельно взятые игровые. Оценивает, общаясь со струями Потока, несущими в себе отражения качеств. Разумеется, более умный и умелый человек будет назван самым предпочтительным претендентом на победу, но вовсе не обязательно выиграет, потому что не всегда осознанные качества влияют на результат. Зачастую важнее бывает нечто внутреннее, не поддающееся словесному и любому другому описанию, но иногда ощущаемое нами на редкость ясно.
Слышать и понимать песню Хаоса способны только одаренные, но ловить отголоски эха способны и все прочие люди. Только они никогда не поймут, что и почему происходит. Зато каждое удачное действие (или последовательность действий), невольно откладывается в памяти, и человек начинает его повторять, постепенно оттачивая свои умения. Правда, далеко не всегда пестуется именно необходимое: слишком часты сходы с тропы и блуждания по болотам, но кое-кому везет, и они почти никогда не ошибаются. Вот и мне предстояло выяснить, способны ли трое игроков передо мной чувствовать колебания струй Потока и использовать их для своей выгоды. Душа рвалась на просторы мира, но получила свободу не раньше, чем согласилась поклясться в непременном возвращении, а тело… Тело осталось созерцать красоту глашатая и прихлебывать эль.

***

Медленное кружение. Танец осторожных шажков с теплыми тенями дыхания. Ветер взметнувшихся рук. Гром костей, ударившихся о стенки стаканчика… У каждого из игроков своя пятерка кубиков, примечательно разных.
Кубики весельчака и задиры выточены из цельных алмазов, прозрачных, как вода, а разноцветные рисунки нанесены на грани порошками: судя по виду, присутствует и рубин, и сапфир, и изумруд, есть перламутр, золото и черный, как ночь, турмалин. Целое состояние, потраченное для развлечения. А может быть, для важного дела? Хотелось бы знать прежде, чем строить предположения.
Игральные кости блондинки – простые, деревянные, выкрашенные красками и отполированные сотнями прикосновений. Уютные, притягивающие руку.
Кубики тщедушного Слата издают странный звук, когда стукаются о стаканчик: не живой и не мертвый… А ведь они, и в самом деле, костяные. Руны на гранях протравлены и выкрашены, но краска почти стерлась: чтобы разобрать результат, глашатаю приходится вглядываться в очертания рисунка. Красавица так томно склоняется над столом, что Вехан, и без того пускающий слюни, становится похожим на пса, вывесившего язык из пасти. Миллин не упускает ни одного подобного момента, каждый раз придумывая новые нелестные названия для охватившей весельчака страсти, но тот не обижается, а время от времени настойчиво просит Слата поменяться костями. Наверняка, чтобы оказываться поближе к красавице.
Но все это лишь отражения истинного действа, волнами вздымающего Поток. Лишь сменяющие друг друга картинки. И хоть говорят, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, и глаза имеют дурную привычку обманывать. А потому не буду доверяться ни зрению, ни слуху тела – тяжелой и слишком плотной, чтобы чувствовать дуновения Хаоса материи. Пусть слушает душа.
О чем вы споете мне, крохотные вершители судеб, верные слуги случая?
Голос дерева звонок и сух, в его песне – сплетения волокон, нараставших с момента рождения до момента насильственной смерти под топором лесоруба. Но даже срубленное, повергнутое наземь, дерево не обрело покоя, снова и снова принимая в свою плоть зубы стальных лезвий… Это песня покорности судьбе, песня того, кто принимает свою долю со смирением и кротостью искреннего прощения.
Голос кости глуше и легче. Как и дерево, она насильно лишилась питающих соков, но умерла гораздо раньше – в тот миг, когда остановилось сердце существа, остов которого она составляла. Она сохла и желтела, теряя память о недолгом времени настоящей жизни, пока не погрузилась в беспробудный сон, отпустив скорбные жалобы восвояси… Это песня недоумения и обиды, выцветающих с каждым новым мгновением, с каждым шагом мира вперед, песня того, кто пал в неравной борьбе со смертью.
Голос камня ровен и спокоен. Он никогда не был живыми и никогда не станет мертвым, а значит, нет причин горевать и нет причин надеяться: дыхание мира обходит его стороной, лишь ласково шлифуя гладкие грани. Застывший в подобии идеального порядка, незыблемый и уверенный, камень не испытывает чувств и не таит обид. Это песня отрешенности и высокомерия, песня того, кто не принимает изменений мира, потому что не способен быть их настоящей частью…

Образы сменяют друг друга, сталкиваясь, склеиваясь, наслаиваясь и окутывая сознание кисеей покрывал. Я сниму их, разложу по разным кучкам, попробую на прочность нити каждого впечатления и смогу рассказать, о чем ночью пели кости. Но каждая из песен была дуэтом – песней для двоих: для игрока и для его инструмента. А это означает, что из общего хора мне нужно выделить и голоса тех, кто отправлял кости в полет. Выделить и исследовать, чтобы понять, насколько успешна спевка.
Весельчак Вехан – самый худший «певец» из троих: он совсем не слышит голос камней в собственных пальцах, не чувствует их растерянности всякий раз, когда они бьются о стенки стаканчика. Можно предсказать результат каждого броска и быть уверенным: предсказания сбудутся полностью.
Тщедушный Слат, такой ровный и спокойный в разговоре, играет излишне резко и повелительно, заставляя кости постанывать, поскольку прерывает их бег в самый неподходящий момент. Шансы на победу у него и Вехана примерно равны, и преимущество получит тот, кто хоть дважды сможет точно повторить свои действия.
А вот белокурая Миллин – особый случай. Нельзя сказать, что она хорошо слышит голос деревянных кубиков, но умеет остановиться в самый нужный момент, за которым неизбежно последует проигрыш. Стало быть, женщина чувствует грань  допустимого… Опасная противница: управлять удачей неспособна, но зато ей вполне по силам избегать разгромных поражений. Пожалуй, изо всех троих только у нее есть реальный шанс победить. Или хотя бы остаться при своем. Правда, в повадках Слата наблюдается тень умения извлекать выгоду из любой ситуации, но он не потерпит возражений своим намерениям, следовательно, не обладает необходимой для тонкой игры гибкостью. В этом смысле Вехан действует куда успешнее, позволяя костям падать так, как они сами того пожелают. Хм… Кажется, именно он и выигрывает партию.
– Позвольте покинуть вас на несколько минут, – в низком поклоне просит глашатай и направляется к выходу из зала.
Пора и мне на покой, благо есть повод. Поднимаюсь и, пошатываясь, плетусь следом, опрометчиво надеясь, что выгляжу не слишком глупо: судя по насмешливым взглядам, представляю собой зрелище жалкое и заслуживающее осуждения. Ускоряю шаг, вываливаюсь из дверного проема и утыкаюсь в спину пепельноволосой красавицы, которая никак не ожидала преследования.
– П-позвольте узнать ваш… ваш-ше имя, hevary.
– Отойди от нее.
О, знакомое шипение. Гаккар в двух шагах впереди нас, и выражение, замеченное мной в бесцветных глаза, не сулит ничего хорошего.
– Да я, собсснно…
– Отойди.
Она не повышает голос, скорее, даже переходит на шепот, но каждый звук, слетевший с тонких губ, иглой вонзается мне в уши.
– Поч-чему бы мне не познакомиться с красивой девушкой? Я – парень хоть куда и вообще…
– Она не для тебя. Понятно, да?
Ришиан сжимает запястье глашатая и точным рывком притягивает к себе, лишая меня опоры. Но падать еще рано: падать следует аккурат после того, как две женщины сливаются в страстном и глубоком поцелуе, не стесняясь моего присутствия. Пальцы гаккара нежно тонут в жемчужных кудрях, а глашатай словно боится шевельнуться, но лишь из страха доставить неудобство своему… своей партнерше.
Девочки любят друг друга? Что ж, и такое бывает. Насколько помню, у Локки в ее заведении есть по меньшей мере три счастливых парочки, в свободное от проявления взаимных чувств время доставляющих удовольствие лицам противоположного пола. Ничего необычного. Хотя, гаккар наверняка рассчитывал на другой эффект, потому что по окончании поцелуя в направленном на меня взгляде явственно читалось недоумение. А все из-за чего? Из-за моего полнейшего равнодушия. Кстати, это вовсе не одно и тоже с бесстрастностью. Задумывались когда-нибудь? Я – неоднократно, с того самого мига, как наставник заявил Сэйдисс, что ее сын «равнодушен и к добру, и к злу». Тогда, лет пятнадцать назад, его слова показались мне оскорблением, но много позже, получив время на размышления (ввиду невозможности проводить дни как-то иначе, нежели в раздумьях), я понял: наставник вовсе не пытался меня оскорбить. Напротив, нашел во мне качество, способное развиться в любую из сторон.
Равнодушие – равное отношение, равное восприятие. Оно может быть опасным в том смысле, что если вы остро отзываетесь на нечто радостное и светлое, то не меньшее потрясение (правда, обратного направления) получите, столкнувшись со злом. Тут необходимо правильно рассчитывать силу своего «равнодушия»: приходить в восторг и умиление от любого прекрасного чуда, и при этом погружаться в пучины скорби, встречая беду? Или же оставаться предельно спокойным в обоих случаях? Что вам больше по душе? Я, пройдя от одного конца радуги чувств до другого, решил выбрать середину: и радуюсь не до поросячьего визга, и скорблю не до горючих слез. Подозреваю, подобных мне людей много на свете и, возможно, именно поэтому мир еще живет и здравствует. В самом деле, чувства не должны быть всепоглощающими: тогда все существование становится чередой взлетов и падений. Словно ты всю жизнь качаешься на качелях, да так азартно, что в любой момент можешь и сам замертво упасть на землю, и покалечить сидящего напротив тебя. Я знаю: мои действия разумны и правильны, но иногда все же до зуда в кончиках пальцев завидую тем, кто беспечно раскачивает качели своей жизни…
– Ну?
Нетерпеливый heve Майс. Впрочем, как можно осуждать человека, ожидающего самого главного решения в своей судьбе?
– М-м-м?
– Вы все узнали?
– Пожалуй, да.
– И?
Да он весь трясется… Прямо-таки, охвачен лихорадкой надежды.
– Я все вам расскажу. Но не сейчас.
– А когда?
Он почти взвыл, заставив меня сморщиться: громкие звуки всегда утомляют мою хмельную голову.
– Завтра. То есть, сегодня… Утром.
– Но почему?
– Потому… Потому что я устал. Потому что мне нужно отдохнуть. Поспать, к примеру. Я отправляюсь домой, а поутру, часиков, скажем, в десять, навещу вас и дам полный отчет.
– Домой? Вы можете спать прямо здесь, если желаете.
Я покачал пальцем перед лицом хозяина «Перевала»:
– Э нет: спать я буду только дома, в своей любимой постельке. Или ничего не получится.
Майс скривился, но все же согласно выдохнул:
– Хорошо. Риш, проводи его: а то еще нарвется на патруль – ищи его потом…

***

Я не лгал и не старался лишний раз поизмываться над сгорающим от нетерпения хозяином игрового дома. К сожалению, ибо – стоило. Нет, мое стремление вернуться домой было вызвано насущной необходимостью поместить печать в исходный контур и тем самым восстановить длину нитей, связывающих душу и тело.
Когда душа отправляется побродить, нити связей не рвутся: иначе подобная «прогулка» была бы первой и последней для смельчака. Нити растягиваются. А растягиваясь, истончаются почти до предела. Разумеется, чтобы все встало на свои места, толщина связей вновь должна стать прежней, и как раз для ее восстановления служит контур, заложенный Сэйдисс в границы мэнора. Строго говоря, мне не рекомендуется надолго покидать Кэллос. Правда, это не значит. что я привязан к моему дому на веки вечные. Вовсе нет. Просто если соберусь куда-то переезжать, придется озаботиться возведением подобного контура по новому месту жительства. А сделано сие исключительно для удобства Заклинательницы: ее личное присутствие, контролирующее печать, не может радовать меня каждый день существования, так что довольствуюсь малым – отражением Сэйдисс в камнях ограды…
Калитка скрипнула, открываясь. Ришиан недоверчиво спросила:
– Мы пришли, да?
Поправляю:
– Я пришел. А ты можешь возвращаться.
Гаккар с сомнением устремил взгляд на протоптанную тропку посреди аллеи, ведущей к дому.
– А ты дойдешь, да?
Я, в свою очередь, обозрел маршрут следования – до ближайшего поворота.
– Почему бы и нет?
– Скорее рухнешь в сугроб и будешь спать в нем… Вечным сном, – придя к такому выводу, Ришиан снова подхватила меня под руку и поволокла внутрь ограды.
Я не вырывался: очень надо. Провожают – и чудно. Тем более, тропка, еще днем казавшаяся мне вполне проходимой, вдруг начала упорно сопротивляться моим шагам…
До дома мы добрели, отмеченные поцелуями снега не только по колено: на повороте мне то ли захотелось прилечь, то ли шагнуть в другую сторону, в результате чего я рухнул, как подкошенный, а гаккару пришлось меня поднимать и отряхивать, заодно залепив мне пару хлестких пощечин – для приведения хоть в какое-нибудь чувство.
Самое нелюбимое мной состояние, кстати. Глаза закрываются, ноги и все остальное тело кажутся сделанными из студня, а сознание ясное, как никогда. И мысли в нем шествуют степенно и важно, яркие, четкие, на удивление последовательные. При этом с виду – размазня размазней. И никаких сил не хватает, чтобы объяснить окружающим: со мной все в полном порядке. Полнейшем. А что слова связываю с трудом, так это язык виноват. Устал и нуждается в отдыхе.
– И что дальше?
Ришиан втащила меня на крыльцо.
– Дальше?
А правда, что дальше? Наверное, нужно войти. Для того чтобы войти, обычно открывают дверь. Дверь имеется. Чем ее открывают? Ключом. Где у меня ключ? Не помню. Брал с собой? Аглис его знает…
Собираюсь поискать над притолокой, но гаккар, по-своему оценив возникшую в разговоре паузу, а именно: уверившись в том, что попасть в дом самостоятельно я не могу, поступил так, как и положено поступать. Постучал дверным молотком.
Честно говоря, не ожидал от кого-то из домашних бодрствования в третьем часу ночи, но дверь открылась почти сразу же после затихания стука. А может, мне так показалось: не считал удары пульса. Открылась и…
– Попрощаемся, да?
Ришиан сгребла меня в охапку и накрыла мои губы своими.
Пробовали целоваться со змеей? Мне вот довелось. Сегодня. Сейчас. Любопытное ощущение, особенно угрожающе щекочущий небо раздвоенный язык: мол, только попробуй дернуться – пожалеешь. А в целом ничего неожиданного: женщина, она и есть женщина. Но с какой радости вдруг?
Ришиан ослабила хватку и отстранилась. Повернула голову, бросая взгляд куда-то в дом. Я во время неожиданной атаки оказался спиной к дверям и не мог видеть, для кого был разыгран странный спектакль, а когда обернулся, дверной проем был уже девственно пуст. Ну и ладно. Мне сейчас необходимо только одно: постель.
– В десять утра, да? – Напомнил гаккар.
– Угу, – подтвердил я, перебираясь через порог.
В десять, так в десять. Все равно, матушка встает ни свет, ни заря: разбудит.

Нить седьмая.

Не спеши вперед
Не закончив старых дел:
Можешь не дойти.

– Тэйлен!
И не будет мне покоя… Никогда.
– Что ты вчера натворил?
Разве я творил? У меня, к примеру, стойкое ощущение, что разрушал. Кстати, откуда оно взялось вместе с горечью во рту?
– Просыпайся немедленно!
Нет, так мы не договаривались. Немедленно… Только при соблюдении вполне определенных условий, поэтому считаю необходимым, не отцепляя друг от друга веки, уточнить:
– Который час?
Матушка любезно сообщает:
– Семь с половиной пробило!
Семь с половиной? Пойдет. Приоткрываю один глаз.
Каула, одетая, причесанная, готовая к выходу в свет (читай, на свидание с лавками Нэйвоса), стоит у кровати, сцепив пальцы рук и прижав их к животу: любимая поза, недвусмысленно намекающая на провинность того, кому предназначена.
– Так рано, а вы уже на ногах?
– Раньше встанешь… – матушка начинает народную поговорку, а я заканчиваю:
– Дальше будешь. Хорошо, вопрос снимается. Но зачем так грозно на меня смотреть? Что случилось?
Каула всплескивает руками:
– И он еще спрашивает! Да кто ж кроме тебя знает?
– Знает о чем?
– Чем ты обидел Ливин?
Обидел? Вот еще новость. По-моему, вчера, после недолгого разговора в кабинете мы больше не виделись. Да, девушка была не в лучшем расположении духа, но всего лишь грустила, а не серьезно обижалась. Наверное. Может быть.
Сажусь на постели, потягиваясь.
– Не помню. А в чем дело?
– Она ушла.
Ну ушла, ну и на здоровье…
Стойте. Как «ушла»?!
Заметив в моих глазах недоуменный вопрос, Каула охотно продолжила докладывать о событиях, прошедших мимо меня:
– Встала сегодня рано-рано, собрала свои пожитки и ушла. Сказала, что не может больше оставаться в этом доме. Это ты постарался?
Постарался? Я ничего не делал. Точнее, ничего противозаконного и святотатственного, а все прочие поступки вполне укладываются в мое обычное времяпрепровождение. А может… Неужели?
Она открывала мне ночью дверь? Тогда все понятно: Ришиан не могла знать о наших отношениях, но, увидев на пороге молодую женщину в ночной рубашке, сделала верный вывод и мигом сочинила и исполнила пьеску, сделавшую бы честь любым столичным подмосткам. Но разве повод достаточен для гордого презрения и скоропостижного бегства?
– Так ты виноват? – не унималась Каула.
– В какой-то мере… Но я ничего не обещал и ни в чем не клялся, стало быть, не нарушил своих слов.
Матушка присела на постель рядом со мной.
– Да что случилось-то?
– Вчера вечером… ночью, то есть, я вернулся поздно и не один. Мне просто помогали добраться до дома.
Сразу следует уточняющий вопрос:
– В подпитии, конечно?
– Немного.
Брови матушки картинно взмывают вверх.
– Ну, скажем, не слишком пьяный. Усталый и только. Меня сопровождала женщина…
Говорю, а сам невольно задумываюсь: что видела Ливин? В уличной одежде пол гаккара не различить, поэтому… Она вполне могла подумать, что я целуюсь с мужчиной. Ой-ой-ой. Положим, для столичной жительницы такой поворот событий не станет откровением – лишь вызовет брезгливую ухмылку, но если учесть, откуда прибыла моя невеста, зрелище могло породить шок. Неизгладимый. Пожалуй, она простила бы мне другую женщину, но увидев жениха в «мужских» объятиях, оказалась потрясена сверх меры. Ну, Ришиан, ты даже не представляешь, что натворила!
Матушка заинтересованно понукает меня к продолжению:
– Женщина? Кто такая? Красивая? Из хорошей семьи?
– Ну какая «хорошая семья», право слово? Обыкновенная женщина. Служит в приличном игровом доме, только и всего. Хозяин велел ей меня проводить.
– Раз все так просто, почему на Ливин утром лица не было?
Устало огрызаюсь:
– А я откуда знаю? Наверно, потому, что на прощание мы с этой женщиной поцеловались. По-дружески.
При произнесении последних слов уверенности мне явно не хватило: Каула покачала головой.
– Знаю я, какая дружба бывает между мужчиной и женщиной.
– Чистая правда: ничего другого! Просто мы… немного увлеклись.
– Друг другом?
– Поцелуем!
Матушка вздохнула, приглаживая ладонями складки юбки.
– Сердитесь?
– Да как я могу сердиться на своего мальчика? – Зеленые глаза полны все теми же нежностью и теплом, что и прежде. – Я горжусь тобой. И всегда буду гордиться.
– Есть повод?
– А как же! – Она ласково провела пальцами по моей щеке. – Я даже рада.
– Чему?
– Что ты не теряешь время зря, и что пользуешься успехом у женщин: это значит, что без внуков меня не оставишь!
Понятно. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы матушкины капризы исполняло.
– Но Ливин…
Каула строго шлепнула меня по губам.
– Вы же еще не обручены? Не обручены. Клятв богам не приносили? Не приносили. А перед свадьбой мужчина обязательно должен во все тяжкие пуститься, так уж заведено, и если девочка оказалась не шибко понятливой… Что ж, поищем другую.
Хлопаю ресницами:
– Как это?
А матушка уже начинает строить планы:
– У Кирмы дочка скоро на выданье пойдет, есть еще Тарвины близняшки, у Олики хоть девочки еще совсем молоденькие, да ничего, и подождать можно…
– Эй, эй, не торопитесь! Я еще попробую все уладить.
– Так она тебе по нраву пришлась? – Хитро щурится Каула.
По нраву? Честно говоря, пока и сам не понимаю, какие чувства вызывает во мне Ливин и вызывает ли вообще. Другое дело, рядом с ней как-то… спокойно. Словно так и должно быть. А любовь и прочая ерунда придут, если понадобятся. Наверное. Может быть.
– Давайте договоримся: если с ней не получится, тогда и будете новых невест подыскивать. Хорошо?
Матушка чмокает меня в лоб, а потом мягко обнимает и привлекает к себе.
– Мой сын – самый лучший сын на свете! И чем я заслужила у богов такой дар?
Дар ли? С моей стороны посмотреть, одни недоразумения, тревоги и хлопоты. Но если Каула считает иначе… Не стану спорить.
– А я рад, что у меня есть такая матушка.

***

Встретившись с Ришиан у потайного входа в «Перевал», мы не обмолвились и словом: гаккар насмешливо и торжествующе скалил зубы, а я не видел ни малейшего смысла в том, чтобы отчитывать обидчицу. Конечно, ее старания не принесли мне радости, кто бы сомневался? Но с другой стороны, действия Ливин заставляли иначе взглянуть на вроде бы уже знакомого человека.
Она могла обидеться. Могла оскорбиться. В конце концов, нормальная реакция на событие, не укладывающееся в приятный ход для девушки вещей. И началось ведь все еще ранним вечером, когда она ни с того, ни с сего стала выспрашивать о моих планах. Нет, я не скрывал намерений: просто не хотел раньше времени о них рассказывать, чтобы не спугнуть удачу. Потом обязательно бы поведал все подробности, без утайки, и мы бы вместе весело посмеялись. Но она не захотела подождать. Ни одного лишнего дня.
Умение ждать я почитаю одним из самых важных, и не только для женщины. Для человека вообще. Потому что, не умея ждать, невозможно чего-то добиться. К примеру, учеба: она всегда тянется скучно и долго, за несколько лет успеваешь возненавидеть наставников, лекции, учебные пособия, да и вообще, сами знания, медленно оседающие в голове. А всего-то и надо, что набраться терпения и дождаться момента, когда поймешь: не зря учился. Поэтому многие и не дотягивают до окончания обучения. Устают ждать. Конечно, некоторых вещей можно ждать бесконечно… Но на то нам и дан ум, чтобы отделять возможное от невозможного и тратить силы преимущественно на достижение реальных целей.
Почему Ливин сбежала? Матушка права: между нами не звучало клятв и обещаний. Ни я, ни девушка не вправе обвинять друг друга. Впрочем, она и не обвиняла. Просто ушла. Ушла, не удосужившись сказать мне на прощание ни одного… А что она могла бы сказать? Неважно. Пусть обвинила бы, обругала, или посмотрела – глаза в глаза. Все, что угодно. Но убегать… Почему?
У любого бегства одна главная причина. Страх. Но чего испугалась Ливин? Не понимаю. Не могу придумать. Моей возможной измены? Это всего лишь «возможность», а не предопределенность. На самом деле уверилась в странности моих предпочтений? Тоже не проблема: живут с цельным человеком, а не только с его причудами. Усмотрела в моих действиях отказ? Тем более глупо убегать, не выяснив все с начала и до конца. Сочла меня неисправимым лгуном? Да на ее месте любая другая женщина радовалась бы: если муж хорошо умеет обманывать, можно всю жизнь прожить в счастливом неведении и ни о чем не волноваться. Так почему? Где мне найти ответ? Только спросить у самой Ливин. Когда закончу дела. И если смогу ее найти.

– Не сочтите за труд, прикажите принести кружечку эля, – первым делом, усевшись в кресло напротив heve Майса, попросил я.
Хозяин «Перевала» брезгливо поджал губу:
– Желаете похмелиться?
– И похмелиться тоже. Заодно позавтракаю.
– Чем?
– Элем. Его варят из чего? Из зерна. Так чем эль хуже хлеба? Уж приятнее, точно!
Судя по гримасе отвращения, возникшем на лице моего курчавого собеседника, он изо всех напитков вообще предпочитал чистую воду и терпеть не мог пьяниц. Но эль принести велел: напиток доставила Ришиан, по выполнении приказа привычно устроившаяся на подоконнике. Конечно, можно было обойтись и без выпивки, но после вчерашнего «загула» не следовало резко менять образ жизни: пару тил сейчас, пару за обедом – глядишь, к завтрашнему дню буду чувствовать себя совсем хорошо.
Бр-р-р-р! Гадость. Горькая и разбавленная. Ладно, пропустим издевку мимо: не стоит того. Да я и не знаю, кто учинил безобразие: хозяин или прислужница, а обвинять всех подряд несколько самонадеянно. Не все люди сволочи. И нелюди – тоже.
– Итак, вы готовы сообщить о результатах вчерашней… – могу поклясться, Майс хотел сказать «попойки», но вовремя одумался и исправился: – вчерашнего вашего труда?
– Разумеется, heve, разумеется. С тем и пришел. И надеюсь, что вы, в свою очередь…
– Да-да, непременно! Начинайте уже!
Я поставил кружку на стол.
– Как игроки, троица ничем не примечательна. Девица будет осторожничать, иногда даже чрезмерно, но никогда не допустит полного поражения. Тот, что всю дорогу кутался в плед, играет прямолинейно, с напором, так сказать. Любое изменение в течении событий, не приходящее ему в голову, будет воспринято как угроза, и только так. Неповоротливый малый, в общем. Задиру результат не интересует: он все отпускает на волю провидения. И пожалуй, из всех троих именно этот игрок – самый непредсказуемый. Теперь перейдем к костям…
– Вы хотите сказать что-то еще? – удивился Майс.
– Я только начал. Итак, кости. Точнее, их партнерство с владельцами. Опять же, женщина имеет преимущества: никогда не совершит заведомо проигрышного броска. Выкинуть «день» на всех костях тоже не сможет, но останется при своих. Да, уверен, поражения не будет. Тщедушный со своими кубиками не ладит никоим образом: не хватает гибкости. Будет из раза в раз кидать примерно одно и то же, в зависимости от настроения. Постоянство, конечно, дело хорошее, но не всегда. Буян… С ним все несколько сложнее. Он не управляет костями, и это дает ему шанс на победу. Очень большой шанс, потому что при определенном стечении обстоятельств, положении звезд на небе и прочих условий кубики могут сами повернуться нужными гранями.
– То, что вы говорите, похоже на сказку, – возразил хозяин «Перевала».
– Неужели? Мне видится иначе. Впрочем, считайте, как хотите. Но эта «сказка» вчера помогла мне выиграть ваш жетон.
Он начал задумчиво постукивать пальцами по столу.
– И кто же из них?
– Выбирать вам. Я рассказал подноготную этих людей, как игроков. Если вам известны их «земные пути», сложите полученные сведения вместе и принимайте решение: в дальнейшем я помочь не могу.
Да и не хочу больше помогать, если честно. Майс понял невысказанную мной мысль, но сделал вид, что не обиделся:
– Да, конечно, решать мне… Что ж, вы потрудились на славу.
– И смею напомнить, что любой труд требует оплаты, стало быть…
– Вы получите вашу оплату. Позже.
– Когда именно? Вы желали узнать, у кого из игроков есть шансы на успех и какие. Я рассказал вам больше и яснее, чем любой прорицатель. По-вашему, сделка еще не завершена?
Хозяин «Перевала» поднял на меня холодный взгляд:
– Она будет завершена, когда я добьюсь своей цели.
– И долго мне придется ждать?
– Сколько понадобится. Сегодня я обращусь с просьбой к одному из игроков, и если ваши рассуждения окажутся правильными и помогут мне… Завтра вы получите вашу плату.
– А если не окажутся, что тогда? Не забывайте: выбор все равно делаете вы. Я, скорее всего, изберу в качестве приемлемого для себя покровителя совсем другого человека, нежели вы. Но разве это будет говорить о правильности моих предположений? Только об опыте и намерениях.
Майс немного напрягся:
– Но то, что вы сказали…
– Оно есть на самом деле. Я не пытался угадать характеры этих людей. Я всего лишь наблюдал, как они играют. Что произойдет в любой другой ситуации, мне неизвестно так же, как и вам.
– Получается, ваши наблюдения имеют очень мало смысла? – Он разочарованно куснул губу.
– Почему же? Смысла в них много. Если вы собираетесь играть. А вы ведь собираетесь делать именно это, верно? Потому что выбор покровителя тоже игра. Азартная и опасная.
– Вы хотите сказать…
– Я уже ничего не хочу сказать, и так горло пересохло… Делайте выбор и не забывайте своих обещаний.

***

Все произошло так, как и должно было произойти.
Собственно, иного развития событий и не ожидалось. В этом смысле до боли верна народная мудрость, касающаяся определенного типа людей: «Палец в рот не клади, а то всю руку откусят». Heve Майс тоже намеревался откусить руку. По локоть или выше, но вовсе не мне. Я свои обязательства выполнил с лихвой, но если от меня требовалось и принятие решения, то тут хозяин «Перевала» просчитался: никогда в жизни не стану решать за других. Ни под страхом смерти, ни ради золотых гор, потому что какой бы правильный и мудрый путь ни был предложен, на нем обязательно найдется кочка. Пусть всего одна, но и ее будет достаточно. Даже хуже, если только одна: на ровной, как стол, поверхности любой бугорок покажется скалой, а вот если дорога состоит из колдобин и выбоин… Нет, идти не легче. Легче смиряться с последствиями неправильных решений.
Мой наниматель, похоже, не всю предыдущую жизнь наслаждался ровными путями, но последний ухаб прошел слишком давно, и память о нем сильно потускнела. А может быть, на кон, действительно, поставлено многое – откуда мне знать? Я и не хочу знать. Я хочу получить честно заработанное и заплатить по счетам.
Придется провести еще один вечер в «Перевале». Майс настоятельно рекомендовал мне прийти. Приказывать не осмелился, просить посчитал недостойным, в результате сошлись на вооруженном нейтралитете: я нахожусь в игровом зале на тот случай, если потребуются мои советы в игре, а все прочее остается на совести хозяина. Но тогда мне нужно чем-то занять день… Матушка уже убежала навещать лавки и лавочников, вести высокоумные беседы с эльфийкой я не расположен, общение с принцессой только живее напомнит о незаконченном деле. Значит, идти домой смысла нет. Побродить по городу? Не самый худший выход из тупика неожиданно свалившегося на меня кома свободного времени. Вот только куда направить стопы?
Я постоял у захлопнувшейся за моей спиной двери, подумал и отправился в сторону Весенней площади, как раз проходя мимо «Перевала». Но через десяток-другой футов вынужден был замедлить шаг, а вынудило меня к этому любопытство.
Чуть дальше по улице от того места, где находился игровой дом, стену подпирал молодой человек, показавшийся мне смутно знакомым. Подойдя поближе, я понял, почему: именно с ним мы играли на жетон-пропуск. Помнится, парень выглядел весьма расстроенным… Впрочем, он и сейчас не особенно весел.
Совсем молоденький – двадцать лет-то исполнилось? Типичный северянин: кожа бледная, волосы светлые, глаза похожи на льдинки. Да и губы подозрительно отливают синевой… Давно здесь стоит, что ли? Так и замерзнуть недолго, зима все-таки. И не самая мягкая: вон, вчера ночью было вполне себе морозно, как и положено в канун Зимника, и если бы не мое нетрезвое состояние (а как известно, пьяному и море по колено), простудился бы за милую душу. Можно предположить, что парень именно этого и добивается, то бишь, желает свести счеты с жизнью посредством зимней стужи, но это вряд ли: слишком целеустремленный и упрямый взгляд. Полюбопытствую?
– Игровой дом открывает свои двери только за полдень. Не слишком ли рано ты пришел?
Он шмыгнул носом.
– А тебе-то какое дело? Ты свое уже получил.
Это точно. Получил. И еще буду получать. До полного удовлетворения хозяина «Перевала».
– Мне? Никакого. Но смерть от холода – не самая приятная. Труп, к тому же, получится страшненький… Когда оттает в хранилище покойной управы. Не думаю, что близким будет приятно забирать домой твое скрюченное тело.
– Никто меня забирать не будет, – буркнул парень.
– Тем более! Знаешь, тут неподалеку есть тихое и уютное питейное заведение, в котором подают совершенно чудесный грог, а тебе непременно следует согреться… «Перевал» никуда не убежит. Согласен?
– С чего такая забота?
– Ни с чего. Праздник на носу. А в праздники полагается делать людям добро, чтобы боги были благосклонны к тебе весь следующий год.
– Хочешь за мой счет получить благословение небес? – Ухмыльнулся парень.
– По крайней мере, грогом я напою тебя на свои деньги. А небеса… Пусть сами решают, кто плохой, а кто хороший.

В трактире в такую рань, за час до полудня, народу не было вовсе. В углу, правда, наблюдался ворох одежды, в котором угадывались очертания чьей-то фигуры, но это был посетитель, похоже, еще вчерашний и не сумевший отползти домой. Позевывающая подавальщица принесла нам по кружке горячего грога и вернулась на кухню: по всей видимости, досыпать. И то верно, веселье начнется ближе к вечеру, а с утра шастают только странные личности, от которых лучше держаться подальше.
– Я смотрю, тебе моя удача покоя не дает?
Парень сузил глаза, глядя на меня поверх поднятой кружки.
– И что?
– Ничего. Только вчера ты так выглядел, будто самого себя хоронить собрался.
Он не ответил сразу, предпочтя сделать большой глоток. Конечно, закашлялся: пряностей переложили, я сам едва справился с першением в горле.
– Это мое дело.
– А вот тут позволь не согласиться: если бы дело было только твое, ты бы не так переживал. А может, и вовсе не переживал бы. Стало быть, беда касается не только тебя.
Прямой нос вздрогнул, обозначив складку на переносице.
– Не хочешь, не говори. Но мне как-то не по себе думать, что мой дурацкий выигрыш кому-то принес неприятности. Принес ведь?
– Ты тут ни при чем.
– Пока не поделишься подробностями, не поверю.
Парень опустил взгляд. Пальцы, вцепившиеся в кружку, побелели, но не от холода, а от напряжения, с которым обхватывали глиняные бока.
– Зачем спрашиваешь?
– Хочу проститься с этим годом по-доброму. Знаешь, тянуть за собой груз вины дальше что-то не хочется… Или ты не придерживаешься старого обычая разбираться с долгами до наступления темной ювеки?
Хмурое:
– Ты мне ничего не должен.
– По твоему лицу не догадаешься. Просто скажи, в двух словах, чем я тебя обидел. И распрощаемся!
– Вот пристал… Говорю же: ты мне ничего не должен! Повезло в игре, так живи и радуйся!
Я отодвинул кружку в сторону и сложил локти на стол, всем своим видом показывая: торопиться мне некуда, а терпения и настырности хоть отбавляй. Парень дураком не был и намек понял:
– Ну хорошо, скажу! Только, чтобы отстал.
– Жду, не дождусь твоих откровений.
Моя улыбка заставила его болезненно скривиться, но от разговора не отвратила.
– У меня есть дом в городе. Точнее, у нас с сестрой. Дом большой, подать за него надо платить изрядную: весь год почти копить приходилось, чтобы нужную сумму собрать. Но нам из имения деньги присылали, а осенью отец помер… И пришлось отдать все за долги.
– Продали бы дом в городе, а сами жили в имении: было бы дешевле.
– Не лежит у меня душа к земле, – признался парень. – А сестре и вовсе негоже возиться с коровами да на птичнике: она с детства в городе жила, не приучена к сельской жизни.
– Ну, это как раз дело наживное, – я вспомнил собственный горький опыт. – Со временем привыкается, и даже становится приятным… Впрочем, теперь поздно что-то менять, верно?
– Поздно, – вздохнул он. – Я думал, что устроюсь на службу, а потом выдам сестру замуж, а там уже городской дом мне будет не особенно и нужен: осяду где-нибудь в предместьях.
– Но устроиться не удалось?
Молчание.
Да, в Нэйвосе хоть и много всяческих управ, да только чтобы в них попасть, нужно либо отучиться в Академии хоть пару лет, либо обратиться к влиятельным родственникам: первый вариант поставляет на службу людей, которые и впрямь умеют работать, а второй – их непосредственных начальников, работать не слишком умеющих, но зачастую по скудости ума не мешающих работе, тем самым позволяя управам жить и здравствовать.
– Понимаю… Деньги закончились, и ты решил постучать костями. Надеялся на выигрыш?
Парень вскинул голову, тряхнув светло-русой челкой:
– Я везучий!
– Как выяснилось, не всегда.
Мое замечание вызвало в серых глазах вспышку боли.
– Я должен был выиграть!
А вот это верно: у парня редкое чутье для неодаренного. Его броски почти всегда были выигрышными по сравнению с возможными моими, и если бы я слегка не смошенничал, победа и жетон достались бы моему противнику. Что же получается? Из-за меня разрушится жизнь двух молодых людей? Нехорошо. Вдвойне нехорошо узнать об этом накануне Зимника, потому что кто как, а я свято верю в традиции. Если издавна народ старался завершить все дела и уплатить все долги до того дня, как небосклон останется без звезд на целую ювеку, значит, есть в этом смысл: в противном случае, обычай не сохранился бы до наших дней. Хотя, вполне возможно, его исполняют только в провинциях, а столичные жители давно уже забыли о правиле: «В новый год входи без старой грязи на душе и теле». Им же хуже, если забыли. Но я-то помню!
– Тебе был нужен жетон?
– Ночью в «Перевале» можно встретить больших людей. Я мог бы завести с кем-то из них разговор и добиться поступления на службу.
Действительно, мог бы. Парень верит в свою удачливость, а подобная вера иной раз лучше самой удачи.
– Вот что… Я отдам тебе свой жетон.
Серые глаза округлились:
– Отдашь?
– Ну, подарю, не в этом суть. Но только завтра: сегодня он нужен мне самому. Всего на одну ночь. Подождешь?
– Да! – Он было просветлел лицом, но тут же снова угас.
– Есть проблемы?
– Подати надо заплатить завтра до полудня. Если не успею, дом отнимут.
Понятно. Парню нужны деньги, как можно скорее и как можно надежнее. У меня самого монет негусто, ссудить не смогу. А что, если…
– Но ты же говоришь, что везучий? Выиграй.
Он качнул головой:
– У меня совсем мало осталось, на пару ставок, всего. А что, если проиграю? Так мы с сестрой хоть несколько дней сможем прокормиться…
Да, как только нужда загоняет в угол, мы все становимся донельзя осторожными. Вчера парень был на пике вдохновения, рисковал, не думая о проигрыше – и побеждал. Пока не встретился со мной. А сегодня, с последними монетами в кошельке, почувствовал неуверенность, значит, удачи в игре не будет. Правда, зачем нам удача? Нам достаточно тщательного расчета!
– Я тебе помогу.
– Чем?
Улыбаюсь:
– Чем могу. Дам тебе кости и научу обращаться с ними так, чтобы выигрывать.
– Всегда?
– Всегда.
Он недоверчиво нахмурился:
– Магия в игре запрещена.
– В моих костях не будет никакой магии, и они легко пройдут любую проверку. Встретимся здесь же, в три часа пополудни, и поверь: к вечеру ты станешь богачом! Если будешь внимательно меня слушать.

***

Что мной двигало? Желание помочь парню, упустившему удачу по моей вине. Но не только оно одно. Я был зол, как тысяча аглисов, на весь игровой мир. 
Лично мне игра не приносит радости. Скажу больше: всеми силами избегаю принимать в ней участие, потому что не могу не чувствовать, как именно нужно бросить кости, чтобы получить наилучший результат. А притворяться обычным игроком и делать вид, что полагаюсь на волю случая – наступать самому себе на горло. Поэтому я всегда больше смотрю, чем играю. Смотрю на людей, искренне уверенных в случайности выпадения той или иной грани, восхищаюсь ими и жалею их.
Идеальных костей не бывает: в каждой из них содержится изъян, и если знаешь его происхождение, можешь поставить себе на службу. Неважно, каков из себя материал, послуживший основой. Неважно, насколько умелы были руки мастера, изготовившего кубики. Мир существует лишь потому, что вечно меняется в мелочах при кажущейся незыблемости общей картины. Что есть хаос? Отступление от норм и правил. Ступенька вниз или вверх. Ровная дорога усыпляет сознание, но стоит на ней возникнуть кочке или ямке, вот тогда только все и начинается!

Из-за приоткрытой двери доносилось размеренное шурханье рубанка. Р-раз. Р-раз. Р-раз… Хорошо работает человек: разговор стального лезвия и деревянной поверхности глухой, ровный, степенный, как неторопливый обмен мнениями между двумя стариками о стоящих на дворе погодах. Древесные волокна могут быть и рыхлыми, и крайне твердыми, но и в том, и в другом случае главное, не торопиться. Действовать настойчиво, но плавно, с глубочайшим уважением: дерево любит почтительное обхождение. Это вам не железо, которое греют до красна и плющат молотом – грубое существо, даже в самом изысканном своем воплощении. А дитя леса, без ропота принимающее свою судьбу быть срубленным и отданным на поживу ненасытным людям, на ласку всегда отзывается лаской. Как же иначе? Оно ведь было и остается живым.
Мой отец… Мой второй отец любил плотничать. По крайней мере, в те несколько коротких лет, наградивших ветерана спокойной жизнью в лоне семьи, он частенько навещал светлую комнату, примыкающую к сеням, в которой неторопливо пилил и строгал. Больше для собственного удовольствия, нежели для пользы дела, но матушка не жаловалась. Вздыхала, когда супруг отправлялся на встречу с очередными деревяшками, и время от времени лишь просила подновить половицы или поправить расшатавшиеся ножки у стола. Помню, в такие минуты отец смотрел на Каулу странно светлым взглядом, словно не понимал ни единого слова, но готов был вечно слушать мягкий северный говор. И матушка в конце концов смущалась, осекалась и замолкала. Тогда отец брал ее ладони в свои – твердые, с крупными натруженными суставами – и целовал супругу. В переносицу… Хм, о чем это я?
Так вот, Сивалл любил плотничать, но любая его работа заканчивалась, когда брус, доска или иная заготовка открывали взгляду красоту узора волнистых волокон. Отец мог отложить инструменты и часами любовно поглаживать янтарно-золотые или темно-розовые колобашки, но превратить их во что-то полезное… Такого не случалось. И пожалуй, понимаю, почему: иногда вмешательство в естественный ход вещей неизбежно и необходимо, но если можно обойтись без него, не стоит нарушать совершенство, созданное не тобой. Зарабатывать плотничаньем на жизнь Сиваллу не было нужды: хватало пенсии от имперского казначейства и щедрости Заклинательницы Сэйдисс, поэтому матушка не смела перечить, и отец снова и снова уединялся в своих владениях. А иногда пускал туда и зрителей. Меня, к примеру.
Научиться обращаться с пилой и рубанком под присмотром отца мне так и не довелось: болотная лихорадка унесла Сивалла раньше, чем я успел приноровиться к новому телу. Но глаза уже могли внимательно смотреть, и увиденное не прошло даром. Много позже, взяв инструмент, мне достаточно было вспомнить, как им действовал отец, и сноровка приходила сама собой, потому что для мастерства нужны не только годы терпеливых повторений, но и способность приникать в суть происходящего. Проникать разумом и телом, находящимися в полном согласии…
Стучу костяшками пальцев по двери. Из хороших досок набрана, звучит звонко и дружно, стало быть, деревянщик в своем деле толк знает.
Шурхнув последний раз, рубанок умолкает.
– Позволите войти?
– Как пожелаете.
Переступаю порог, оставляя дверь приоткрытой ровно на столько же, сколько было до моего пришествия: для успешной работы с деревом важно, чтобы ни теплота, ни сухость воздуха не менялись, иначе плохо подготовленные доски поведет, и ничего путного из них уже не получится.
Мастер оценил мою вежливость кивком, скорее невольным, чем осознанным, но я ведь пришел не за собственным удовлетворением, верно?
– Хотите сделать заказ?
– Можно и так сказать.
Деревянщик стряхнул стружки с холщового фартука и подошел ко мне, вооружившись грифелем.
– Мебель какую или утварь желаете?
– Ни то, ни другое.
– Рамы оконные? Двери справить?
Все равно не угадает, поэтому не буду испытывать чужое терпение:
– Мне нужен распил. Особенный.
Мастер приподнял светлые брови, но без малейшего удивления: мол, заказчик всегда прав, захочет, хоть целое бревно в стружку изведу, лишь бы счет оплатил.
– У вас ведь имеются бросовые остатки? Сучковатые обрезки, к примеру, с гнильцой и прочим?
Теперь удивление появилось, но пока не столь сильное, чтобы поколебать спокойствие широкоскулого лица.
– Имеются, как не иметься. Сами знаете, под зиму если товар не успеешь закупить, довольствуешься тем, что осталось.
А вот это уже лестно. «Сами знаете»… С чего мастер мог взять мою осведомленность в лесном деле? Разве только почувствовал то же, что и я, когда шагнул в ароматы свежей стружки: привычку и тихую радость от встречи со старыми знакомыми.
Признаться, лавку я выбирал нарочно – не из самых дорогих, но и не совсем уж простенькую. Мне нужен особенный материал, а его как раз легче всего найти в самом обычном месте.
– Позволите посмотреть?
– Смотрите, – он приглашающим жестом указал на ворох всевозможных обрезков, сваленных в углу мастерской.
Не так уж и много, но для моих целей, надеюсь, хватит. Хотя, чем больше куча мала, тем вероятнее нахождение в ней искомого предмета… Присаживаюсь на корточки рядом с деревянным беспорядком, а мастер возвращается к верстаку. И правильно: пока новый заказчик сообразит, чего хочет, не след забывать и о старых.
Так, что у нас имеется? Этот брусочек был хорош, но лишь до выпадения из него сучка… Здесь чересчур частые смоляные кармашки… Эта доска загублена свилеватостью: выдир на выдире… Завитки хороши, но сами по себе мало на что годятся… А вот это уже интереснее! Неужели, крень? К тому же не цельная, а полосой? Можно считать, повезло. Я поднял один из обрезков и присмотрелся повнимательнее.
Да, определенно. И цвет характерно красноватый, но по сосне я бы еще с ювеку гадал, а елка сразу выдала свою страшную тайну. Понятно, почему отложили такой крупный и, в любом другом случае, годный на поделку кусок дерева: пилить нужно очень осторожно, да и потом обрабатывать – вспотеешь. Что ж, заготовку я нашел. Осталось уговорить мастера…
Сопение прямо над ухом.
Поднимаю голову и встречаюсь взглядом с мальчиком. Лет семи, не больше, щупленький, беловолосый, как исконный селянин, с яркими, почти васильковыми глазами. По чертам лица и костяку, как две горошины с хозяином лавки. Если принять во внимание разницу в возрасте, можно с уверенностью заявить: сын.
– А вы чего-то ищете?
Окончание вопроса утонуло в звонком чихе, и мастер, оторвавшийся от строгания, сурово окрикнул:
– Тамми, не отвлекай господина! И возвращайся в постель, если хочешь поправиться до праздника!
– Не беспокойтесь, он ничуть мне не мешает, а что касается постели… Здесь достаточно тепло и сухо, чтобы не усугубить простуду. Верно?
Щелкаю по курносому носу. Мальчуган, почувствовав нежданную поддержку, подтверждает:
– Тепло же, па!
Спорить с ребенком отцу не с руки, да и некогда, поэтому до нас долетает слегка угрожающее:
– Я тебя предупредил.
Впрочем, Тамми уже не слушает, потому что кусок дерева в моих руках занимает малыша больше, чем отцовское недовольство.
– А зачем вы плохую деревяху взяли?
– Почему плохую?
– Если па ее сюда отложил, значит, плохая, – гордо сообщают мне.
Улыбаюсь:
– Для твоего папы – да, а для меня – лучше не бывает.
– Это почему?
Подмигиваю:
– Потому что деревяха не простая, а с секретом.
Васильковые глаза загораются любопытством.
– С секретом?
– И с большим. Вот, взгляни сюда: видишь, цвет волокон разный? Словно радуга, только красно-желтая? И на срезе гладкая… Знаешь, что это означает?
– Не-а.
– Дерево, из которого выпилена эта заготовка, пока росло в лесу, сильно страдало.
– Страдало?
– Вот представь себе… Семечко упало в землю, укоренилось, начало прорастать, но дереву требуется слишком много лет, чтобы окрепнуть, а это, скажем, очутилось на самом краю склона, беззащитное перед сильным северным ветром… Каждый год его сгибало в одну и ту же сторону, но юное деревце еще возвращало себе прямую осанку, а взрослея, становилось все тверже и неподатливее, и, с каждым новым разом принимая порыв ветра, уже не тратило лишних сил на выпрямление, разумно предпочитая остаться согнутым. Так оно совсем привыкло к атакам своего врага и росло, гордое тем, что защищает от ветра другие деревца. Но за любое дело приходится платить, и за злое, и за доброе. Дерево поплатилось тем, что часть его волокон, рожденных для борьбы, не годится к мирному существованию лавкой или столом… Вот так.
Малыш слушал, как завороженный, а по окончании рассказа, спросил:
– Значит, это дерево-воин?
– Пожалуй.
– Ух ты…
Он провел ладошкой по шершавой поверхности.
– Тогда его нужно похоронить, как воина!
– Непременно. Похоронишь и прочтешь над ним молитву, но сначала позволь ему потрудиться. Напоследок.
– Но вы же сказали, оно не годится для…
– Для мира? Нет. Но я собираюсь предложить ему как раз сражение, а не покой. И думаю, оно не будет против.
Васильковые глаза моргнули:
– Правда?
– Правда. Твой папа выпилит нужную мне часть, а все остальное пойдет на погребальный костер. Согласен?
Мальчуган с серьезным видом обдумал мое предложение и торжественно кивнул, а я поднялся и подошел к верстаку, только там обнаружив, что мастер тоже слушал мою сказку: в светло-синих, чуть тусклее, чем у Тамми, глазах, был заметен почти детский восторг.
И первый же вопрос касался услышанного:
– Вы плотничаете сами?
– О, нет. Разве что, иногда правлю расшатавшуюся мебель. У меня нет достаточного таланта. Просто мой отец любил повозиться с деревом, а я часто смотрел, как он работает… Вот и насмотрелся.
Мастер качнул головой:
– И про крень он вам рассказывал?
– Немного он, немного книги… Большую часть я все равно придумал сам, чтобы развлечь вашего сына.
Светлые брови недоверчиво сдвинулись:
– Придумали ли? А мне так кажется, дерево вам само все рассказало. И с превеликим удовольствием, потому что по вам сразу видно: человек хороший, с пониманием.
– Для дерева, может, и хороший… Ох, совсем вы меня с толку сбили! Сможете распилить?
Мастер повертел заготовку в руках.
– Смотря, как.
– Мне нужен брусок с сечением в ноготь большого пальца, не крупнее. Причем, ровнехонько вот по этому годовому кольцу. Справитесь?
– Почему не справиться? Справлюсь. Только у пилы полотно придется несколько раз поменять, да потом точить…
– Я оплачу все расходы.
– Ладно, что не спилим, то сострогаем, – решил мастер. – Шлифовать сильно?
– Не слишком. Потом его нужно будет распилить на кубики.
– Кубики?
– Да, по размеру игральных костей: хочу приятелю подарок сделать.
Он удивился:
– Так чего не выбрали дерево понаряднее да получше?
– Ничего, мой подарок все равно запомнится. И еще как!

***

На встречу парень опоздал. Не скажу, что и я пришел вовремя: мне ведь нужно было еще вырезать и раскрасить картинки на гранях кубиков, да самому познакомиться с характером новорожденных костей, но мой вчерашний противник и вовсе не торопился. Две тилы эля и миска тушеных овощей с колбасками благополучно закончили существование в моем желудке прежде, чем порог переступило бледное и хмурое утреннее видение. Наверное, не поверил мне, а зря: если предлагаю помощь, никогда от своих слов не отказываюсь. Даже если помощь не хотят принимать. Особенно, если не хотят: я ж старался, время тратил и силы, значит, надо всучить. Хоть по доброй воле, хоть против нее.
Мое присутствие в назначенном месте в назначенное время парня на подвиги не вдохновило: за стол он плюхнулся все с тем же унынием на лице. Странно… Вроде бы, утром при расставании воодушевление начинало проклевываться. А, ладно! Мне-то что?
Приветствую:
– Доброго дня!
– Уже пристойнее желать доброго вечера, – скривился он.
– Ну, добрый вечер будет или злой, нам неизвестно, да и не очень-то он нас будет слушать… А вот день выдался на славу.
Парень покосился на опустошенную мной кружку и сделал понятный для себя вывод:
– Напился, вот и день славным кажется.
– Положим, для того, чтобы напиться, этого сосуда будет недостаточно, – возразил я. – Но решение твоих проблем и моя трезвость не имеют друг с другом ничего общего. Вот, держи.
Он посмотрел на выстроившиеся по столу пять кубиков, потом перевел взгляд на меня.
– Это и есть те самые кости, что…
– Помогут тебе выиграть. Да.
– Больно уж они неказистые.
– Тебе нужна красота или польза? По крайней мере, не кособокие.
– А руны? Их едва различить можно.
– Для того и существует цвет, чтобы различать. К тому же, хоть пером я пишу ровно, резчик по дереву из меня никакой.
Льдистые глаза потемнели:
– Ты сам их делал, что ли?
– Сам. И можешь мне поверить: в этом их несомненное достоинство!
Парень скорчил гримасу, более всего похожую на неудачно скрываемую брезгливость. Ну конечно, пропуск в игорный дом – вот, что волнует его в первую очередь, а не мои скромные поделки. Хотя, если судить строго, с такими костями и «Перевал» будет не нужен.
– Достоинство? Какое же?
Вместо ответа я бросил кости в кружку, тряхнул, заставив кубики сделать полный круг по деревянным стенкам, и опрокинул посудину на стол. Мой собеседник выжидательно приподнял брови.
– И?
– Сейчас под этой кружкой лежат пять костей, две из которых смотрят вверх красной гранью, одна – синей, и две – зеленой. При некотором усилии подобного результата можно добиваться очень и очень часто.
– «Фиалковый луг»? Врешь.
– Хочешь проверить?
Я поднял кружку. Глаза парня расширились.
– Как у тебя получилось?
– Что именно? Угадать или выбросить?
– И то, и другое!
– Видишь ли… – кладу кости в посудину и встряхиваю. – В некотором роде, это мошенничество.
– Ага! – Оживился мой собеседник. – Все-таки признаешь!
– Но мошенничество, не поддающееся раскрытию, что, как ты понимаешь, немаловажно. Кроме того, даже будь оно выявлено (чем аглис не шутит?), служкам покойной управы вряд ли удастся доказать злой умысел. При изготовлении магию никто не применял, да и чудес в том, чтобы заставить кости упасть нужной стороной, тоже нет. Просто запомни: одна из них чаще всего будет выпадать вверх синей гранью, одна – красной, одна – зеленой. Оставшиеся две равно выбирают между зеленью, краснотой и желтизной. Белой и черной гранями вверх они не будут смотреть никогда. Обещаю. Этого достаточно для победы?
Парень потянул было руку к кубикам медленно, но не удержал чувства в узде и жадно сгреб кости пальцами.
– Достаточно! 
– Все же, прежде чем отправляться в игорный дом, малость попрактикуйся, чтобы не возникло неожиданностей. С мороза играть не садись: должны согреться и пальцы, и дерево. Больше трех партий в одном заведении не играй, чтобы не вызывать подозрения, больших ставок не делай. Да, еще одно… В «Перевал» сегодня не ходи.
Мое последнее предостережение-совет существенно охладило пыл юного игрока: видимо, рассчитывал заявиться к heve Майсу и самолично выиграть пропуск, а не ждать дальнейших милостей от меня. Ничего, в Нэйвосе довольно мест, где можно постучать костями, не привлекая к себе внимания, и если парень будет осторожен, за сегодняшний вечер он сможет не только выручить деньги на уплату подати, а еще и на дорогие подарки сестре. Если, конечно, жалостливый рассказ – не выдумка от начала и до конца.
– Не пойду.
Обещание было дано с видимым трудом. Ну нельзя же быть таким ненасытным, право слово!
– Последнее. Не усердствуй сверх меры. Выиграл, сколько необходимо, и успокоился. А завтра вернешь кости мне. Все понятно?
О, на такой поворот событий парень явно не рассчитывал: в льдистых глазах нарисовалось горькое разочарование. Откуда в столь юном возрасте такая жадность? Я могу допустить, что он с рождения сыром в масле не катался, но если и вправду жил не слишком богато, должен был привыкнуть к постоянной нехватке монет, а следовательно, приобрести полезнейшую привычку. Бережливость. Конечно, при усугублении обстоятельств и ухудшении характера она быстро превращается в скаредность, но зачем доводить до греха? А этот юнец ведет себя так, будто привык тратить больше, чем имеет, и легкая возможность наживы мигом вскружила светловолосую голову… Не будет ли он опасен для меня? Надеюсь, нет: мое обещание снабдить его пропуском в игорный дом должно послужить якорем, способным удержать корабль сознания на рейде хищной реки азарта.
С другой стороны, у меня всегда остается путь к отступлению. Незаметный, заросший бурьяном, труднопроходимый, но, тем не менее, реальный. А самое замечательное, мне по нему идти не придется: все будет сделано за меня, без моего участия и исключительно мне во благо. Но парню лучше не задумываться об этом: пусть считает неожиданного дарителя дурачком, не видящим, куда ступает.
А пока за окнами медленно, но верно темнеет, у меня есть несколько часов совершенно свободного от дел времени… На что бы его потратить? Идти домой бессмысленно и накладно: матушка усадит ужинать и накормит до самого настоящего отвала. В смысле, я отвалюсь. От стола прямиком на кровать. Нет, так не пойдет: мне нужна бодрость тела. Еще на один вечер. Сегодняшний. А раз так… Знаю! Есть хороший повод увидеться с другом. Точнее, с подругой. Но не только, чтобы поздравить с наступающим праздником, а в целях сугубо корыстных: поговорить. С женщиной и о женщине.

Нить восьмая.

Каждый шаг жизни
Несет в себе выгоду.
Не медли: лови!

По случаю приближения Зимника Квартал Бессонных Ночей готовился к натиску превосходящих сил противника, то бишь, отсыпался, отъедался и отмывался. Дом свиданий Локки не был исключением: в гостевой зале и комнатах вовсю шла уборка, разливающая в воздухе ароматы мокрой пыли, мыльного корня, душистых настоев и разгоряченных домашним трудом женских тел.
Сама управительница не снисходила до возни с тряпками, умело командуя своей маленькой, но весьма опытной армией, и увидев меня, притворно нахмурилась:
– Заходите позже, heve, в первый день Зимника!
Я печально вздохнул:
– Увы, не смогу.
Круглолицая толстушка, попавшись на уловку, мигом сменила гнев на милость и озабоченно поинтересовалась:
– У тебя что-то случилось?
– Еще нет, но если не окажешь срочную помощь, случится! – Я поймал Локку за талию, на которой почти лопался туго затянутый корсаж, и чмокнул в пухлую щечку. – Здравствуй.
– Помощь, говоришь? – Она задумчиво провела кончиком указательного пальца по губам, причем, своим, а не моим, что показалось мне крайне огорчительно. – Что ж, идем: поделишься горем.
В личном кабинете я вручил хозяйке дома свиданий праздничный подарок – брусок сушеных трав, обернутый пергаментом.
– Веселого Зимника!
– Да уж скучать мне не придется, – согласилась Локка, принюхиваясь к подарку. – Золотой лист? Потратился, наверное, изрядно?
– Я же мог прийти к тебе с пустыми руками.
– Это верно, – она уселась на кушетку. – За что я тебя люблю, так это за твою память: с первого раза заучил, что к женщине всегда нужно приходить с подарком, пусть самым маленьким и скромным. Мы любим внимание больше всего остального, хоть и притворяемся алчными чудовищами. А что делать? Вам проще откупиться монетами, чем отдать кроху тепла из собственного сердца.
Пробую пошутить:
– Вообще-то, я всегда считал, что сам по себе лучший подарок любой женщине.
Шутка не проходит: Локка совершенно серьезно кивает в ответ.
– Подарок, не спорю. И даже немного завидую той, которая его получит.
– Так еще не поздно! – Я плюхнулся рядом и сделал вид, что собираюсь приступить к решительным действиям. – Кто нам мешает?
– Ты же и мешаешь, – меня беззлобно щелкнули по лбу. – Слишком давно я тебя знаю, и в любовную лихорадку, уж извини, не поверю… Кстати, это не пустые слова, про давность. Ты и в самом деле чем-то расстроен. Точнее, озадачен. Что случилось?
Я оперся локтями о колени.
– Мне нужен твой совет. Или разъяснение, даже не знаю, как правильно назвать… По вашей женской части.
Локка деловито осведомилась:
– Кого-то обрюхатил и хочешь вывести плод?
Поднимаю на нее укоризненный взгляд:
– Ты так дурно обо мне думаешь?
– Я думаю о тебе так же, как и обо всех остальных мужчинах на свете: вы никогда не заботитесь о последствиях раньше, чем они происходят. Ну так что стряслось? Только рассказывай все без утайки!
– Я поссорился с невестой. Или она со мной? Все случилось слишком быстро и странно, чтобы успеть разобраться.
Делаю паузу, потому что ожидаю от Локки сочувственных слов, а взамен получаю гневное:
– И ты молчал?!
– Так я сейчас говорю.
Она всплеснула руками:
– Да не об этом! У тебя есть невеста?
– Боюсь, уже нет…
– Не бойся! – Успокоили меня. – В этом деле ничего непоправимого не бывает.
– В каком деле?
– В деле превращения одинокого мужчины и одинокой женщины в счастливую семью! – Торжественно объявила Локка, так вскинув голову, что одна из шпилек не выдержала, выскочила из прически, и темные кудряшки скрыли под собой левое ухо моей приятельницы.
– О семье речь пока не…
– С самого начала. Со всеми подробностями. Понял?
Собираюсь с мыслями и воспоминаниями.
– Она приехала с матушкой. Дочь наших соседей по Энхейму. Сирота.
– Это хорошо, – не преминула кивнуть управительница дома свиданий, выразив полнейшее согласие с Каулой во взглядах на родню будущей жены.
– Милая девушка. Спокойная. Понятливая. Вроде, не была против меня, как супруга.
Локка хмыкнула:
– Девицу привезли из глуши в столичный город! Кто бы был против, а? Ладно, продолжай.
– Собственно, мы только-только начали привыкать друг к другу, и… Тут-то все и испортилось.
– Я же сказала: подробнее!
– Вчера я… Поздно вернулся. В середине ночи. Не один.
Мое признание сопроводили смешком, почти отбившим желание продолжать рассказ, но я справился:
– Никаких личных отношений! Я был немного пьян, и меня просто проводили до дверей. Но дело в том, что моя провожатая не питает ко мне добрых чувств и, увидев на пороге дома молодую девушку, решила… Скажем, отомстить.
– За что?
– Ей виднее. В общем, она меня поцеловала.
Локка хитро сузила глаза:
– А ты?
– Что я?
– Ты стоял столбом?
– Не то, чтобы… Понимаешь, выбора у меня не было. Никакого.
– Понимаю, – в голосе женщины перекатывались смешинки.
– На самом деле! Я и на ногах-то еле держался…
– А кто-то минуту назад уверял меня, что был всего лишь «немного пьян».
– Не настолько, чтобы не понимать, что происходит!
– Но достаточно, чтобы не предпринимать попыток вести себя пристойно, – обвинительно заключила Локка.
Я отвернулся.
Еще одна поборница неизвестно чего… И почему из правдивого рассказа, перечисляющего только сухие факты, женщины ухитряются создать целую трагедию? Зато, когда живописуешь свои похождения далеко за гранью сказки, верят охотно и сразу. Наверное, потому что придумывать уже нечего: буйная женская фантазия иссякает. Так и буду поступать в следующий раз. Точно! Навру с три короба, и все будут довольны.
– Ладно, не дуйся.
И это мне заявляют после, можно сказать, смертельного оскорбления? Никакого прощения!
– Правда, Тэйл… Со всеми бывает. Так что потом случилось?
Язвлю:
– Спрашиваешь из любопытства?
В ответ раздается тяжелый вздох.
– Ты прямо, как маленький… Уж должен знать, как когда себя вести, да еще с невестой. Значит, она видела ваш поцелуй?
– Полагаю, просмотрела от начала и до конца. Но даже не это страшно. Понимаешь, Лок, та женщина… В ней женского очень мало, а под зимним плащом, да ночью при свете фонаря и вовсе невозможно понять, кто перед тобой.
– Ты хочешь сказать… – Локка вдохнула поглубже, но не справилась с собой и расхохоталась. – Твоя невеста могла подумать, что у тебя отношения с мужчиной?
– Не знаю, что она могла подумать и что подумала, но рано утром она ушла из дома. Сказала, что не может больше здесь оставаться.
– Ну так это же замечательно!
Непонимающе щурюсь:
– Замечательно?
– Конечно! – Толстушка вскочила с кушетки, азартно похлопывая ладонями по бедрам. – Раз она убежала, не дождавшись объяснений, значит, чувствует свою неправоту и боится, что ты ее обвинишь.
– В чем?
– Неважно! Просто боится, но и сама этого не понимает… Все чудесно, Тэйл! Только дай ей немножко времени остыть, и все сложится наилучшим образом. Твоей невесте нужно разобраться в чувствах.
Бормочу:
– Мне тоже не мешало бы…
Мои слова не остаются тайной, и Локка строго спрашивает:
– А ты сам? Любишь ее?
Сложнее вопроса мне отродясь не задавали. И наверное, не зададут никогда.
Поднимаю на толстушку затравленный взгляд:
– Не знаю. Правда, не знаю… Мне спокойно с Ливин, но жаркой страсти или влечения, с которым не справиться… Такого нет.
Локка положила мне руку на плечо:
– Страсть не всегда является залогом любви и уж точно, ничего, кроме частых ссор, в семейную жизнь не вносит. С твоим характером о страсти вообще лучше не говорить.
– Это еще почему?
– Потому что и любить, и ненавидеть ты будешь одинаково сильно, а от любви до ненависти… Сам знаешь.

Только выйдя за пределы квартала я сообразил, что вручил Локке не весь подарок: шелковый мешочек с душистыми травами, прилагающийся в довесок к целебному Золотому листу и призванный радовать капризное женское обоняние ароматом далекого юга, так и остался в моем поясном кошельке. И немудрено: тяжести и объема в этом сене было немного, а моя приятельница так успешно заморочила мне голову успокоительными советами и рассуждениями о причудах характера, что можно было забыть и собственное имя. Впрочем, Локке и впрямь известно многое из того, что происходит между мужчиной и женщиной, но о чем не принято говорить вслух, поэтому стоит с особенным вниманием отнестись ко всему услышанному. Наверное. Может быть.

***

Прикрыть глаза, вытянуть ноги, расслабляя спину. Постараться выкинуть из головы всю дребедень, осевшую в сознании за долгий день. А еще лучше – за долгие два дня. Разом. Вознести богам смиренную молитву о даровании успеха в деле, которое должно завершиться, как можно скорее. Выдохнуть, выгоняя из груди сожаление и пуская на его место умиротворение. Вдохнуть и приготовиться ждать.
Если бы в «Перевале» имелись двери между комнатами и коридором, я бы услышал скрип. А так по щеке лишь скользнуло перышко сквозняка – свидетельство появления в отведенном мне для ожидания месте другого человека. Знак, который трудно принять к сведению, если не ожидаешь встречи.
Поэтому я едва не подскочил, когда услышал рядом с собой тихое:
– Позвольте украсть немножко вашего времени, heve.
Веки поднимал осторожно: и чтобы сделать вид, будто дремал, и чтобы не сразу пугаться пришлеца. Зато как только понял, что за персона явилась по мою душу, недоуменно вытаращился, забыв о всяких приличиях.
Она была одета все так же скромно и строго, но, пожалуй, и бесформенная хламида жрицы Кракана, бога-противника плотских наслаждений, не смогла бы скрыть красоту тела, в котором некоторые части даже на мой терпимый взгляд были чрезмерны. А уж Локка наверняка бы искренне пожалела несчастную, вынужденную носить такую большую грудь, потому что сама частенько жаловалась на схожие трудности.
Но безмятежность и покорность расслабленных черт лица прекрасного глашатая никак не сочетались с мольбой в обращенном на меня темно-синем взгляде. Не сочетались, заставляя задуматься, прямо скажем, о нехорошем: первая наша встреча не принесла мне ничего, кроме бед, и, признаться, я не горел желанием продолжать знакомство. Впрочем, отступать было поздно, оставалось только выслушать, тем более, меня столь трогательно попросили о внимании.
– Конечно, hevary, как пожелаете.
Она обрадованно кивнула, но тут же снова вернулась к печальному смирению, а я запоздало вспомнил, что сидеть в присутствии женщины не считается пристойным, и, поднявшись на ноги, предложил занять свое место – единственное кресло в маленькой проходной комнате.
Проявленная мной вежливость вызвала у красавицы чувство, похожее на растерянность:
– Я… должна сесть?
– Вовсе нет, но мне было бы приятно видеть вас в кресле. Вы согласитесь меня порадовать?
Пухлые губы приоткрылись, снова прижались друг к другу.
– Я сяду.
– Разумеется.
Она опускалась на подушку кресла так осторожно, словно та была утыкана иголками. Чего-то боится? Надеюсь, не меня? Не хотелось бы стать причиной ее заикания.
– Вы хотели со мной поговорить? 
– Да.
Новая волна молчания и умоляющий взгляд.
– Я слушаю.
Ни звука. Нет, так дело не пойдет!
Присаживаюсь на корточки напротив глашатая и смотрю на нее снизу вверх: говорят, это помогает успокоить собеседника и внушить ему уверенность. В его же силах.
– Я не собираюсь вас обижать, hevary. Ни в коем разе. Что бы вы ни сказали. Но поскольку у нас маловато времени, прошу: собирайте всю вашу смелость в кулачок и начинайте.
И правда, помогло:
– Вы… Я хотела… Я хочу просить вас: не сердитесь на Риш!
Сдвигаю брови:
– С чего бы мне сердиться? Так, прибью в темном углу, если удастся, а сердиться…
Дурацкая попытка пошутить привела к появлению слез, похожих на жемчужинки в уголках глаз, а красавица затряслась, как в лихорадке, и, видимо, стараясь справиться с дрожью, вцепилась своими пальцами в мои: 
– Я прошу вас! Умоляю! Именами всех богов и демонов! Простите ее!
Первый миг прикосновения не принес ничего, но на следующем вдохе я почувствовал холод. Не ледяной и не обжигающий, но более подходящий мертвому телу, нежели живому, и с трудом удержался, чтобы не отдернуть руки.
– Успокойтесь! Это была шутка. Всего лишь шутка. Я не сержусь. Наверное, следовало бы, но… Не буду.
– Вы обещаете не причинять Риш зла?
– Если она не причинит зло мне или моим близким. Настоящее зло, имею в виду, а не глупую месть оскорбленного воображения.
Глашатай ничего не поняла в моих словах, но тон голоса оказал свое воздействие: женщина перестала дрожать. Рук, правда, не убрала, заставляя меня мерзнуть.
– Она не будет ничего такого делать. Не будет. Если я попрошу.
– Тогда вам лучше поскорее это сделать, иначе у вашей… возлюбленной со временем могут возникнуть большие неприятности. И не только благодаря мне: сомневаюсь, что с другими людьми Ришиан ведет себя дружелюбнее.
– Моя сестра всегда была такой. И останется до самой смерти, которой совсем недолго ждать.
Любой другой человек на месте пепельноволосой красавицы вложил бы в подобную фразу торжественную печаль или искреннюю скорбь – смотря по обстоятельствам, но ее голос не был окрашен ни одним оттенком перечисленных чувств. Так ученик вслух читает опостылевшую хронику: знает до последней буковки и даже не в силах уже ненавидеть наизусть заученный текст.
Стойте-ка… Сестра? Разве такое возможно? Или это просто фигура речи? В конце концов, они могут быть сводными и… Бред. У гаккара не может быть сестер и братьев. Собственно, и детей быть не может, потому что…
– Вы росли вместе?
– Мы родились из одного чрева.
Если бы у меня были короткие волосы, они встали бы дыбом, но, слава богам, обошлось: только пошевелились немножко – от капелек пота, мгновенно выступивших на коже.
Женщина заметила мое остолбенение и поспешила продолжить пояснения.
– Тот человек, что принимал роды, тоже удивился, как нам потом рассказывали… Нас не должно было быть двое, это правда. Но так случилось. Говорят, что мы были соединены вместе… вот здесь, – ее правая ладонь, наконец-то, оставив в покое мою руку, легла на талию.
Бедные дети… В чем вы провинились перед миром, если он оказался к вам так жесток?
– Риш всегда была сильной и крепкой, а я слабенькой, поэтому она меня защищает. И всем говорит, что мы любим друг друга. Ей не нравится, когда на меня обращают внимание мужчины.
Любит или нет, от истины никуда не деться: на такую красоту всегда найдется похотливый взгляд. И вряд ли закусившего удила сластолюбца остановит мнимая влюбленность двух женщин. Разве что, напугает одна из них.
– Поэтому вы целовались?
– Целовались? – В темно-синих глазах отразилось недоумение. – Ах, вы говорите о… Нет, мы делаем так каждый день, утром и вечером, потому что если Риш не поделится со мной дыханием, я заболею и умру. Об этом предупреждал тот человек, что приходил к нам, пока мы не выросли.
– Тот человек? У него есть имя?
– Его все называли Заклинателем.
Так я и думал. Куда ж без давних родственничков? Но какая мерзкая картинка вырисовывается…
Гаккар – существо во многом искусственное и, строго говоря, нежизнеспособное, точнее, в первых своих образцах являлось таковым, что, разумеется, не устраивало борцов с магами, собственно, и обратившихся к Заклинателям Хаоса с означенным заказом. Поэтому было решено проводить изменения не на уже сформировавшемся взрослом человеке, а на зародыше, находящемся еще в материнской утробе. Стоит сказать, что для женщин, вынашивающих гаккаров, никакой опасности не было. Кроме душевного потрясения и возможного сумасшествия после того, как ребенок появлялся на свет, потому что рождаются убийцы магов страшненькими. То бишь, в своей боевой форме – покрытые чешуей, поджарые, с подернутыми третьим веком глазами и вдавленным носом (он кажется таковым, потому что хрящ нарастает только со временем). Ах да, забыл добавить: со ртом, полным ядовитой влаги. Ядовитой, кстати, для всех без исключения. Это магов она убивает, а простых смертных парализует на некоторое время и может оставить ожоги, причем не на поверхности кожи, а под ней. Неприятный, в общем, ребеночек появляется на свет.
Как человеческое дитя становится чудовищем? Без особенных затруднений для Заклинателя. Все, что требуется, это задать растущей жизни нужное направление, изменив местоположение зерна Хаоса в живом, но пока еще податливом теле. Как правило, в ущерб определенным качествам, к примеру, долголетию. А способности к деторождению и зачатию гаккаров не лишают нарочно: часть тех органов, что должны принимать участие в создании жизни, рассыпается прахом, удобряющим почву для произрастания других, не свойственных человеческому телу, но потребных убийце магов. Жестоко? Наверное. Может быть. Но то были жестокие времена, времена войн за мир, в котором можно будет жить, не опасаясь за себя и близких больше необходимого.
Однако не предполагал, что гаккаров творят до сих пор… Сколько лет девицам? Не больше тридцати – почти мои ровесницы. Значит, примерно в одно время с моим младенчеством какой-то Заклинатель получил заказ и… выполнил его, насколько вижу, вполне успешно. Вот только ошибся. Чуть-чуть. Искалечив не одно живое существо, а двух.
Девочки оказались близнецами, да еще сросшимися, и неудивительно было воспринять их, как единое тело и единый дух. Но посыл к изменению задавался в расчете на половину от имеющейся на самом деле материи, поэтому второй ребенок впитал лишь частичку приказа. Должно быть, у глашатая железами тоже вырабатывается яд, но не той силы, чтобы воздействовать на магов, а вот второй пары желез – противоядных – не выросло. И сестры обречены до самой смерти оставаться друг подле друга, потому что красавица умрет без Ришиан, а гаккар… Жить в полном одиночестве мало кому под силу, тем более, если твоя жизнь лишена изначально заложенного в ней смысла. Если некого убивать.
– Риш сказала мне, что вы тоже не любите Заклинателей, поэтому я прошу вас: не сердитесь на нее.
– Не люблю? Почему она так решила?
– Она сказала, что вы носите печать, а это плохо. И больно.
Интересно, что может знать гаккар об истинном значении печати Заклинателя? О щите, защищающем слуг от гнева чужих господ? О вестнике, в мгновение ока достигающем хозяйского сознания? О лекаре, медленно, но сноровисто затягивающем раны? О… Впрочем, не стоит увлекаться. Единственная правда в словах Риш – это боль. Но без боли мы не чувствуем себя живыми, так стоит ли жаловаться?
Правда, глашатай имела в виду совсем другое, и я знаю, что.
Сестры не обвиняют безымянного Заклинателя, но и простить не могут, а потому любой другой человек, пострадавший по вине детей Хаоса, кажется собратом по несчастью и способным понять. Что ж, я понимаю. Но и мне хочется, чтобы меня поняли:
– Послушайте внимательно, hevary. Я не питаю вражды к вашей сестре, но один ее поступок… Прощу лишь в том случае, если она исправит совершенную ошибку. Ришиан отравила одного человека. Мага. Он пока еще жив, но это не продлится долго: ювеку-две, не больше. Если до того срока ему не дать противоядие, он умрет. А я очень не хочу, чтобы он умирал. Наверное, так же сильно, как вы желаете защитить свою сестру. Понимаете?
Она кивнула.
– Если вы не против, поговорите с ней. Возможно, вашу просьбу она воспримет с меньшей враждебностью. Я знаю, что для гаккара убийство мага – цель и смысл всей жизни, поэтому Ришиан непросто будет согласиться, но… Если она откажется, я найду способ, чтобы она пожалела об отказе. Обещаю.
Холодные пальцы глашатая снова легли на мои:
– Я буду просить, пока она не согласится! А если все же… – Зрачки темно-синих глаз упрямо расширились. – Я сохраню предназначенный мне глоток и принесу его вашему другу. Где он живет?
– Сейчас его состояние вряд ли можно назвать жизнью. Да и если отважитесь на то, о чем говорили… Сначала сделайте, и только потом снимайте бусы, увидите, какие. А где… На углу Каретной и Пыльной улиц, в гостевом доме, комната на втором этаже, оплаченная heve Тэйленом. 
– Это ваше имя?
– Да.
– Тэйлен… Мягкое, но сильное. Совсем, как вы. А меня зовут Шиан.
– Почему именно так?
– Потому что я – только половинка, – улыбнулась глашатай.
– Ну, раз уж мы познакомились… – Я порылся достал из кошелька шелковый мешочек. – Позвольте вручить вам. К наступающему Зимнику с наилучшими пожеланиями.
Женщина ойкнула совсем как маленький ребенок и восторженно сжала в ладонях подарок.
– Он… должен так пахнуть?
– Ну да, его затем и сделали. Можно класть в белье – для аромата, можно просто держать в комнате. Как пожелаете.
– Мне так редко дарят подарки… Спасибо!
Нехорошо принимать незаслуженную благодарность, ведь мешочек предназначался совсем другому человеку, но, кажется, я все сделал правильно.

***

В этот раз мне не нужно было искать поводов присутствия в игровом зале на втором этаже «Перевала»: я просто любовался Шиан, исполняющей обязанности глашатая за одним из немногих занятых столов. А она, ловя мой взгляд, улыбалась в ответ, но каждый раз вкладывала в улыбку новое чувство. Ободрение, обещание, нежность, вопрос, рассеянное удовольствие – уверен, изгиб пухлых губ находился в полном соответствии с мыслями, посещающими хорошенькую русую головку. Я тоже думал… О том, каким подлецом оказался.
Женщина обещала отдать противоядие, без которого сама будет мучительно умирать: неизвестно, достаточно ли одной порции в день, или же их должно быть обязательно не менее двух. Если верно второе, уступкой моей настойчивости Шиан обрекает себя на смерть, потому что нарушать режим приема лекарства нельзя. Если стремишься выздороветь, разумеется.
Железы гаккара вырабатывают противоядие постоянно, ни на вдох не прекращая свою работу, стало быть, Ришиан тоже рискует, дважды в день даря свой «поцелуй» сестре, возможно, насильственно сокращая свою и без того недолгую жизнь. Но даже если близнецам остается всего лишь несколько месяцев пребывания на этом свете, имею ли я право воровать их дни? По всем законам души – нет. И все же, мне придется стать вором. Потому что два человека меньше, чем целая Империя…
Если Кэр умрет, принцесса останется без своего ближайшего друга и наставника, соответственно, внимание ее будущего императорского величества перекинется на мою скромную персону. Проще говоря, Сари вцепится в меня зубами и ногтями. Кто бы что ни говорил, оказаться поверенным в делах высокой политики – не лучший вариант спокойной жизни. Вообще не вариант. Но даже отставив в сторону треволнения, связанные с бултыханием в волнах власти, можно обнаружить и кучу прочих неприятных ненужностей.
Я не имею ни малейшего понятия о политических течениях, влияниях, стратегиях и интригах, естественных для императорского двора и его ближайшего окружения. В науках, признаться, силен еще менее, нежели во властных играх. Все, чем я способен оказать содействие принцессе, это высказать свой скромный взгляд. И более ничего! Требуется же не только рассказать, что видится с невысокой кочки, а и близко к реалиям предположить, какая картина простирается перед другими зрителями, какие планы строят участники, и дать дельный совет постановщику представления. Сомневаюсь, что и скорпу все перечисленное по плечу, но у него есть немаловажное преимущество передо мной: привычка. Если он был приставлен к принцессе еще во времена ее младенчества, то успел составить впечатление о расстановке сил вокруг, поскольку время и внимательное наблюдение – лучшие помощники в нелегком деле анализа.
В юности мы горим желанием дать оценку каждому происходящему в нашей жизни событию. И даем, разумеется. Даем подчас вопреки здравому смыслу, безопасности и возможному влиянию нашего поступка на будущее. А по прошествии времени – в самом крайнем случае, спустя ювеку – убеждаемся: натворили аглис знает, каких глупостей. И все почему? Потому что поставили факт не на ту полку, где ему положено находиться. Причина подобных ошибок проста: мы слишком мало видели. Можно постигать мудрость исключительно по толстым и запыленным фолиантам, но пока нам в реальной жизни не встретится подтверждение прочитанного, не щелкнет нас по носу, не упадет на макушку звонкими дождевыми каплями, знание так и останется спящим. Мертвецким сном.
Что толку в годах, проведенных мной в Академии, если только месяц назад я смог по-настоящему применить изученное, да и то, самую малую его толику? Кто поручится в полезности всех остальных знаний, осевших в памяти? Вполне возможно, моя голова забита сущим хламом, который и рад бы выкинуть, да не знаешь, с какой стороны подобраться. Советчик из меня… Не слишком хороший. Скорп хотя бы мог защитить от нападений, а я? Сначала должен преодолеть лес оговорок и сомнений, чтобы сделать крохотный шаг вперед. Трус? Наверное. Может быть. Но своя шкура как-то дороже, чем чужая, верно? Особенно сейчас, когда жизнь вроде бы начинает поворачиваться ко мне светлой стороной. Поэтому план действий таков: тихо-мирно дожидаюсь, пока хозяин «Перевала» разберется с делами, добиваюсь противоядия для Кэра, сдаю ему на руки принцессу, выпроваживаю обоих за дверь и… Начинаю строительство семейного гнездышка. Если, конечно, удастся убедить Ливин. А впрочем, пусть и не удастся: кажется, у матушки на примете есть еще пара-тройка подходящих невест…
И все-таки, я очень нехороший человек. Если сестры были соединены телами еще в утробе, то изменение скорости и полноты течения жидкостей в одной из близняшек непременно должно было быть уравновешено замедлением в другой. Собственно, свидетельство было мне представлено: крайне низкая теплота рук Шиан. Как будто кровь вообще не достигает кончиков пальцев… Но замедлилось и кое-что другое. Развитие сознания. Сестра Риш способна воспринимать только поверхность происходящего, но не двигаться вглубь, на поиски смысла. Хотя с другой стороны, тем лучше: лишние знания порождают лишние сомнения, а те в свою очередь воздвигают препятствия на пути разума. Скакать по верхам удобнее и зачастую безопаснее.
Но один вопрос все же требует ответа. Если верить трудам достопочтенного heve Лотиса, гаккаров творили только во время Войны Туманов и чуть позже. Для истребления магов, не подписавших договор о мире, а потом, с исчезновением причины отпала и надобность в убийцах. И что я вижу? Не более тридцати лет назад какой-то безумец решился вновь вырастить гаккара. Почему безумец? Потому что работа хоть и незатейливая, но требует тщательности, аккуратности и известной сноровки, а неизвестный Заклинатель перечисленными качествами не обладал, если допустил то, что допустил. И вряд ли он действовал в личных целях, следовательно, был заказ. Но от кого? И кто должен был стать жертвой? Вернется Валлор, попробую разговорить. Старому приятелю он не откажет. Наверно. Может быть.

***

В последнюю ночь перед наступлением Зимника в игровом доме было немного посетителей: только на первом этаже роились желающие обзавестись дармовым пропуском в «Перевал», а в верхнем зале были заняты только три стола, и то скорее размеренной беседой, а не азартной игрой. Впрочем, в пустующих местах не было ничего удивительного, если допустить, что зал на втором этаже посещают только высокопоставленные, знатные и богатые персоны, а не бездельники, проматывающие отцовские состояния. У людей, занятых делом, конец года – самые горячие дни, несмотря на зимнюю стужу: аристократы выказывают почтение двору управителя Нэйвоса, торговцы подсчитывают прибыли и убытки, генералы проверяют боеготовность своих подчиненных, поскольку темная ювека по традиции, подтвержденной опытом, считается самой выгодной для нападения на противника. В общем, не до развлечений. Завтра, к примеру, здесь будет совсем пусто, и, вполне возможно, «Перевал» вовсе закроется на целые сутки. Чтобы с новыми силами радушно принимать игроков весь бесшабашный Зимник.
Heve Майс мельтешил по залу, приторно улыбаясь немногочисленным посетителям (не обращающим, впрочем, на хозяина игрового дома никакого внимания) и тщетно пытаясь скрыть явственно глодавшее его волнение. Любопытно, он уже поговорил со своим «покровителем»? Точнее, человеком, определенным в таковые? Наверняка, но ответа не получил, потому и дергается, как угорь на раскаленной сковороде. Надеюсь, все разрешится в скором времени и благополучно для всех актеров этого странного спектакля… Ага, похоже, прямо сейчас!
Они вошли в зал все в том же порядке. Первой – блондинка, увлеченно посасывающая леденец: полупрозрачного сахарного зверька неизвестной породы, подкрашенного ягодным соком и усаженного на тонкую деревянную палочку. Но словно в пику легкомысленному поведению малолетнего ребенка, одета на сей раз предельно церемонно и строго. Ни голых плеч, ни дорогих украшений, даже кудрявые волосы приглажены так, что кажутся почти выпрямившимися.
Чернявый весельчак застегнут на все пуговицы, карие глаза, противореча блуждающей по губам улыбке, смотрят серьезно, может быть, чуть напряженно, словно их обладатель решает важную для себя задачу.
Тщедушный рыжик где-то оставил свой плед, открывая любопытствующим взглядам костюм, плотно облегающий тонкую фигуру и подчеркивающий каждое движение. Очень неприятно подчеркивающий: если скрытые клетчатой шерстью они выглядели судорожными, то теперь становится совершенно ясна предельно точная завершенность каждого – от шага до, казалось бы, случайного взмаха руки.
Участники карнавала сбросили маски? Впрочем, мое мнение о каждом из них изменилось не существенно. Опасность Слата чувствовалась и ранее, внушительность Миллин – тоже, исключение составил лишь Вехан, но, пожалуй, в его вчерашней веселости тень серьезности все же присутствовала. Точно! Он же каждым своим шутливым выпадом проверял крепость обороны своих противников (или напарников?) по игре… Что ж, можно успокоиться: все советы, высказанные хозяину «Перевала», остаются в силе. Вот только вопрос, насколько успешно он ими распорядился? Каким внял, а какие оставил без внимания?
Майс, заметив явление дорогих гостей, на вдох застыл неподвижной статуей, лишь черты лица кривились и текли, судорожно выбирая, какое выражение принять, потом подскочил к вновь прибывшим гостям:
– Счастлив снова видеть вас, heve и hevary! Прошу, располагайтесь со всеми возможными удобствами!
Воодушевление не произвело впечатления на троицу: из всех только Вехан скользнул рассеянным взглядом по лицу хозяина, а прочие словно ничего не слышали. Заняв все те же места (Слат вновь выказал любезность, подвигая стул блондинке), игроки молча уставились в центр стола – на одинокий стаканчик для костей. И когда уже начало казаться: молчание продлится вечно, Миллин коротко кивнула, вздернула подбородок и произнесла:
– Пора.
Тщедушный Слат согласно склонил голову набок, а вот Вехан… Предпочел не торопить события и вместо ответа сцепил пальцы рук в замок, откинувшись на спинку кресла.
Блондинка взмахнула ресницами:
– Есть возражения?
– Увы.
Короткое слово прозвучало на редкость угрожающе, но, как ни странно, заставило собеседников оживиться: рыжий подобрался, как кошка, готовящаяся к прыжку, а в глазах женщины вспыхнули искры интереса.
– Поделишься?
Это спросил Слат, глухо и резко, как ударил.
– Непременно, но прежде… Зачем все мы прибыли сюда?
Судя по интонации, вопрос не требовал ответа, что поняли все присутствующие, и после небольшой паузы Вехан продолжил:
– Каждый год в канун Зимника мы подводим итоги и бросаем жребий, отдавая свою судьбу в руки случая. Так заведено нашими предками, мы свято следуем традициям, и возьмем с наших наследников клятву не преступать старых обычаев. Однако… Сегодня я узнал: ничего случайного нет даже в нашей  игре.
– Поясни, – потребовала блондинка.
– Я узнал… из источника, никогда прежде не уличенного во лжи, что каждый бросок костей, совершенный нами, легко предсказать, тем самым, определив победителя еще до начала игры.
– Невозможно, – процедил сквозь зубы Слат.
Вехан усмехнулся:
– Я тоже не сразу поверил, но… Вспомнив, как заканчивались партии в прошлые три года, пожалуй, соглашусь: все было предопределено.
Миллин вынула изо рта леденец и ехидно осведомилась:
– Вот как? И кто же, по словам твоего… источника, одержит победу сегодня?
Чернявый вздохнул, но ответил:
– Не ты.
Женщина не разозлилась, скорее, стала еще заинтересованнее:
– Как в этом можно быть уверенным?
– Не знаю. Но изо всех нас самые большие шансы на победу у меня.
Слат фыркнул:
– То-то ты в прошлом году проиграл в первой же партии! Похоже, твой источник что-то напутал.
– Я не буду касаться всех подробностей, – осторожно заметил Вехан, – но вспоминая свои действия… Понял, в чем была причина моего проигрыша. И это только подтвердило опасения.
– К чему ты клонишь? – Нетерпеливо подался вперед Слат.
– Я мог бы утаить полученные сведения от вас обоих, но это было бы…
– Нечестно? – Улыбнулась блондинка.
– Опасно? – Предложил свой вариант рыжий.
– Глупо, – подытожил чернявый. – Нам следует объединиться перед возникшей угрозой, а не пытаться съесть друг друга. Правила игры неизменны, но когда уйдем мы, наши преемники тоже окажутся перед соблазном заранее знать исход дела. И если кто-то из них не справится с собой, прольются реки крови, а то, что строили наши прадеды, рассыплется прахом. Вы желаете своим потомкам такого будущего?
Снова повисло молчание. Долгая минута, в течение которой меня посетила всего одна мысль, но весьма отчетливая: если троица не растопчет Майса, сделаю это лично. Он что, не научился за всю прожитую жизнь вести переговоры? Уж выбрал, совершенно точно, не того человека! Хотя… Изо всех троих именно кажущийся беспечным Вехан – самый основательный и рассудительный. А стало быть, выбор был удачен. Но только не для хозяина «Перевала».
– Предлагаешь отменить игру? – Спросила блондинка.
– Нет. Мы сыграем. Как обычно, только… Пригласим еще одного игрока.
– Кого же?
Вместо ответа Вехан взглянул на heve Майса. Тот сглотнул и мелко затряс губами, но не смог выдавить из себя ни одного слова, подтверждающего согласие или означающего отказ. Впрочем, судя по твердости взгляда карих глаз, отказа не предусматривалось.
Миллин задумчиво погладила пальцами сукно стола.
– Введем в игру заведение? Почему бы и нет… Только что будет поставлено на кон?
– С нашей стороны те же самые ставки. А с другой… Скажем, вон та красавица. Ничего не имеете против, дражайший?
Правильнее было бы сказать «дрожащий», потому что у Майса уже зуб на зуб не попадал. Чего он так боится, скажите на милость? Даже если проиграет, потеряет всего ничего… Эй. О чем шла речь? «Красавица»?!
Я взглянул на застывшую в глазах Шиан обреченность. Вздохнул. Мысленно попросил прощения у всех, кого смог припомнить, равно людей и богов. Поднялся и подошел к столу, за которым сидела троица.
– Негоже играть на живую душу. Не по-людски это. Да и рабство в Империи, насколько мне помнится, запрещено.
Блондинка вскинула брови:
– Вам следовало бы сначала попросить разрешения вступить в беседу, а не бросать обвинения. Вы считаете, что имеете право поучать нас?
– Я всего лишь хочу предостеречь.
– От чего же?
– От богопротивного поступка. Или вы хотите запятнать свою душу грехом в канун Зимника?
Тонкие губы Слата, профиль которого был мне хорошо виден, скривились в плотоядной усмешке, а Вехан, переведя взгляд с бледного лица Майса на мое, спросил:
– Вас так заботит судьба этой женщины?
– Более чем.
– Вас ведет любовь?
– Да.
И ведь не вру, что самое смешное: именно любовь. К себе и к своему безоблачному будущему существованию. Любовь страстная, но пока еще неразделенная.
Чернявый подумал и предложил:
– Я не имею привычки менять ставки, но, если пожелаете, можете сыграть с нами. Заняв место хозяина.
– На тех же условиях?
– Разумеется.
– Отлично.
Я сел в свободное кресло.
– Начнем?

***

Тык-дык, тык-дык, тык-дык. Цоканье копыт. Кто под седлом у судьбы, кляча или чистокровный скакун? Не узнаешь, пока всадник не появится из-за поворота. А в скорбном игровом случае – пока стаканчик не будет поднят над столом. Впрочем, я и так знаю, что выкинула Миллин. «Кровь на цветущих одуванчиках». Меньшего и не ожидалось: блондинка неспособна проигрывать то ли в силу своей природы, то ли благодаря долгому и тщательному обучению.
Стаканчик воспарил вверх, и Шиан покорно повторила мое предположение:
– «Кровь на цветущих одуванчиках».
Заявлялась, правда, менее сильная комбинация, но больше – не меньше, верно? И торжествующая Миллин сунула в рот леденец.
Первый круг игры пройден, но предстоят еще два. С двумя противниками. Хорошо, что Майс подсунул те самые кости, которыми я зарабатывал пропуск в «Перевал».
Для определения судьбы глашатая была выбрана «Ложь или правда» – весьма занятная игра. Ввиду того, что ставка была всего одна, решено было играть на простое выбывание, но не проигравшего, как это водится, а победителя. В остальном все просто: игрок делает бросок и, не показывая выпавшие грани, объявляет комбинацию. Правдиво будет его заявление или нет, неважно, потому что второй по очереди игрок должен либо согласиться, либо опротестовать. Если соглашается, наступает его черед бросать. Если же сомневается… Стаканчик поднимается. Допустим, первый игрок не лгал, тогда второй пропускает ход, передавая его третьему. Если же лгал и был уличен во лжи – выходит из игры до следующего круга.
Я благополучно вышел еще на первом броске, предоставив троице возможность разобраться между собой, кто удачливее. Собственно, меня интересовала только последняя партия, но принимать участие приходилось во всех. Заодно установил для себя, что Миллин, как самая привычная к деревянным костям, оказалась на высоте и с незнакомыми игральными инструментами. Хотя, в подобной игре важнее не умение бросать, а умение убедительно врать…
Как мной и ожидалось, вторым победителем вышел Слат, но не за счет блестящей игры, а потому, что Вехан был больше других заинтересован в том, чтобы оказаться участником последней партии. То ли он догадывался о моей причастности к осведомленности хозяина «Перевала», то ли знал это четко и ясно, но карий взгляд чернявого здоровяка внимательно следил за моим поведением. Настолько внимательно, что я решил: притворство не поможет, а только помешает, потому позволил себе совершать броски без малейшего чувства на лице и в душе. Да и какие могут кипеть страсти, если результат известен? Единственное, что вносило в игру неприятную случайность, это моя телесная сноровка. Одно дело знать, как легли кости у соседа, и совсем другое – заставить свои кубики повернуться к свету нужными сторонами.
Вехан широким жестом предложил делать первый бросок мне. Что ж, попробуем. Начнем с малого?
Три круга по стенкам стаканчика. Наудачу. Главное, не перестараться и не поддаться соблазну остановить бег костей в наилучший момент. Шлеп!
Приподнимаю посудину. Смотрю на выпавшие грани. «Звездная ночь» – две черных картинки и три белых. Комбинация из самых слабеньких, но это не имеет ровным счетом никакого значения. Соврать или сказать правду? Перевожу взгляд на Вехана. Люди, как правило, охотнее верят самым невероятным вещам, чем истине.
– «Полнолуние»!
Нарочно объявляю еще более слабый результат, но могу не сомневаться в реакции противника. И точно, Вехан кивает:
– Согласен.
Двигаю накрытые стаканчиком кости. Чернявый в свою очередь приподнимает деревянную посудину, смотрит и хмыкает, но не дает остальным полюбоваться на раскрашенные бока кубиков, сгребая их ладонью.
Встряхивает и тут же опускает на стол. Вот зараза, быстро понял, как со мной можно бороться: не давать слушать стук дольше необходимого для перемешивания костей. Но моя ладонь расслабленно лежит на сукне, с которым кубики поцеловались при встрече, а значит, и этот круг остается за мной.
– «Подзимняя трава».
Две черных грани, три зеленых? Очень похоже на правду. Меня смущает эхо только одной из костяшек…
– Согласен.
Получаю кубики в свое распоряжение. Так и есть, все-таки была одна синяя. Вопрошающе смотрю на Вехана, тот расплывается в широкой улыбке. Мол, будем квиты: ты обманул, я обманул – начинаем все сначала.
Вообще-то, каждый из нас имеет право согласиться не больше, чем три раза подряд, потом кто-то должен рискнуть. Или он, правдиво объявив выпавшую комбинацию, а я – опротестовав ее, или наоборот. Разницы никакой, но тот, кто скажет: «Лжешь!», должен будет доказать свою правоту, только и всего.
Пускаю кости в пляс по стаканчику, выстукивая затейливый ритм. Шлеп! Две красных грани, две синих, одна белая. А у меня нет возможности лгать.
– «Младшая фиалка».
Похоже, Вехан думает о том же, о чем и я, поспешно отвечая:
– Согласен!
Накрывает кости ладонью, сжимает пальцы, собирая кубики в горсть. Смотрит на меня.
– Зачем вы впутались во все это?
– Мне не оставили выбора.
– Кто?
Судя по живости голоса, он ожидает услышать имена. Зря.
– Обстоятельства.
Вехан недоверчиво щурится:
– Не имеющие ни тела, ни духа, ни названия?
– Почему же… Каждое обстоятельство воплощается в этом мире посредством действий человека. Но поскольку люди чаще всего и не подозревают себя орудиями судьбы, нет смысла запоминать имена: я ведь не собираюсь никого обвинять.
На мою мягкую попытку уйти от ответа следует холодное возражение:
– Вы, возможно, всепрощающи, но в этой игре участвуете не вы один.
– Вам нужен осязаемый враг?
– Не откажусь от встречи с таковым. И уж точно, не побегу прочь!
– Тогда смело можете посмотреть в зеркало.
Чернявый оценил шутку, но веселиться не стал.
– Уверены, что я наношу вред себе сам?
– Разве нет? Вы же могли не задумываться над чужими словами, могли не делать из них опасных выводов. Но рискнули и… Собираетесь выиграть или проиграть?
– Победа зависит не только от моего желания.
– От чего-то еще?
– От действий противника.
Смотрим глаза в глаза. Долго и настойчиво. Не угрожая друг другу, не пугая, не предостерегая. Пытаясь понять. И это мне в Вехане нравится. Пожалуй, я не ошибся, советуя его в качестве покровителя. Чернявый мужчина далеко пойдет, а впрочем… Возможно, он уже там. Вдалеке. Роскошном и успешном. По крайней мере, он не нуждается в красоте Шиан так, как нуждаюсь я в ее свободе и доброй воле. Мне нужна победа. Не для себя, поэтому… Я обязан победить.
Должно быть, Вехан прочитал в моем взгляде тоскливую обреченность. Прочитал, прикрыл веки, словно разглядывал стол у себя под носом. Снова поднял взгляд. Поворошил кости в поднятой ладони, потом звучно хлопнул их на стол.
– «Золотой рассвет»!
У меня не было ни времени, ни возможности действовать, как прежде. Не было деревянного стука кубиков по стаканчику, лишь глухое потирание боками. Но петь песню можно даже шепотом, к тому же… Все кости коснулись стола. Две плотно прижатые друг к другу, три – на удалении в несколько волосков. Те, что соприкасались, совершенно точно, смотрели друг на друга одинаковыми гранями, на которых… Были вырезаны зигзаги красной руны Dieh. И все говорит за их «прямое» положение, значит, и впрямь, две желтых грани смотрят вверх. Остается выяснить, есть ли среди трех других выпавших хоть одна не красная. Можно, разумеется, согласиться, но тогда мне придется объявлять либо «Солнцестояние», либо «Зеленое золото», а пять кубиков, предоставленных для игры неспособны на столь хорошие комбинации: проверено. Мной. Лично.
Итак, если Вехан не лжет, оставшиеся кости должны лежать синей гранью вниз. Синь… Это Rieh. Жизнь. То, чего я однажды едва не лишился. Моя старая и не слишком добрая приятельница. Какой у нее голос? Пронзительный, упрямый, бесцеремонный. Но хор упавших костей… Ровно ли он звучал?
Левая ладонь, прижатая к сукну, почти онемела. Каждый удар кубиков о поверхность стола отдавался в моих пальцах эхом. Недоступным обычному слуху, но услужливо уносимым кровью туда, где дремлет змеиное тело печати – стража моей души, не позволяющего отлучаться дальше и дольше положенного. Каждый удар… Все вместе, но строго отделенные ощущениями. И кажется, один из них звучал иначе, чем остальные. Рискну?
– Лжете.
По правилам Вехану следовало открыть выброшенную комбинацию и… Проиграть, потому что по карим глазам уже было видно: я прав. Но чернявый не собирался сдаваться быстро. А может, и вообще не собирался сдаваться, потому что… Смел кости со стола, и они широким веером разлетелись по полу.
– Как сие понимать? – Бесстрастно спросила Миллин. – Игра окончена?
– Еще нет, пышечка… Но теперь я знаю, кто тот умелец, способный угадывать результат броска.
Взгляды обратились на меня. Со стороны блондинки – расчетливый, со стороны рыжика – брезгливо-снисходительный. Глаза Вехана горели мрачным азартом.
– А чтобы доказать вам… Пусть он скажет, как легли кости!
– Я должен ответить?
– Если хочешь выиграть свою ставку.
– А если… не угадаю?
– Потеряешь. И не только ее.
Понятно. В случае отказа потешить почтеннейшую публику меня прирежут. Правда, становится все более похожим, что и в случае покорнейшего исполнения всех повелений сохранить жизнь мне не удастся, но… По крайней мере, Шиан никто не тронет. И вообще, раньше надо было жалеть: не ввязываться в игру. А еще разумнее было не тащить за собой в игровой дом принцессу и не показывать перед ней любимые фокусы.
Как кубики скакали по полу? Звонко, глухо, почесываясь ребрами о паркетины, ворча на неуважительно относящегося к орудиям собственной удачи игрока. Что ж, Вехан, ты упростил мне задачу, разрешив костям побегать.
– «Ночное море».
Чернявый встал и, сопровождаемый Слатом, у которого, видимо, была репутация самого честного из троих человека, прошел по залу, разглядывая отдыхающие на паркете кубики. Вернулся к столу, медленно и молча опустился в кресло, а рыжий, отвечая на вопрос в глазах блондинки, утвердительно кивнул.
Миллин опустила подбородок, почти прижав к груди, потом резко выпрямила шею, встала и, положив ладони друг на друга на уровне талии, произнесла, торжественно и внушительно:
– Я, избранная Первым голосом, объявляю присутствующему меж нами чужаку волю Круга. Ничто не должно быть предопределено. Ничто не должно быть известно до своего свершения. Ничто не должно мешать исполнению воли случая. Так было, так есть и так будет. Преступивший закон платит жизнью. Миллин ад-до Эрейя, старшина стригалей, сказала.
– Слат ад-до Рин, старшина забойщиков, согласился.
– Вехан ад-до Могон, старшина погонщиков, подтвердил.
Они вставали один за другим, серьезные и трогательно верящие в собственное право решать. Они выглядели настолько убедительно, что не было повода сомневаться: я – покойник. И очень скорый.
Но исполнению воли случая (особенно, рассчитанной и выверенной, пусть ожидаемой в иное время и в иных декорациях), и в самом деле, ничто не способно помешать: дверь зала распахнулась, по начищенному паркету прозвенели подковки сапог патруля покойной управы, а знакомый голос обрадованно и облегченно воскликнул:
– Вот он, этот человек!

***

Никогда не думал, что буду сердечно рад явлению по мою душу служек покойной управы, а вот поди ж ты… Что с людьми творят время и обстоятельства!
Совесть облегчало лишь одно: пришли за мной не по доносу, а после сурового дознания, примененного к осчастливленному мной днем парню. Видимо, легкость достижения победы ударила в белобрысую голову, и все мои предостережения и советы благополучно забылись, если наблюдатели из Плеча надзора заинтересовались многократными выигрышами ранее не блиставшей оными в игровых заведениях персоны. Полагаю, допрос занял не более четверти часа, и возможно, именно это обстоятельство продлило мою жизнь: как и в любой управе, в покойной каждая бумага, собирая разрешительные печати, путешествует из кабинета в кабинет строго предписанным маршрутом (и способна иной раз вовсе заблудиться и сгинуть), на что, сами понимаете, потребно время. А будь парень поупертее и провозись с ним дознаватели подольше, до полуночи указание об аресте не было бы вручено патрулю и… Нет, о плохом думать сейчас не буду. Сейчас я бодр и весел. Насколько вообще можно быть веселым, шагая в окружении стражников и чувствуя, как связанные за спиной руки без варежек постепенно застывают на морозе.
Но надо же оказаться таким везучим… Обыграл одного из старшин Пастушьих подворий, выслушал смертный приговор, а потом улизнул с самой плахи! И чужая алчность способна делать добро, как ни странно. Правда, на идущем рядом со мной парне лица нет: ни жив, ни мертв от страха. Любопытно, он больше опасается наказания со стороны властей или моей мести?
Вполголоса сообщаю:
– Надеюсь, ты понимаешь, что можешь теперь навсегда забыть о пропуске?
Он вздрагивает, сбивается с шага, и так не слишком спешного, потому что по еще пути в игровой дом патруль навещал питейное заведение и теперь солдаты с удовольствием поглощали горячительное, оправдывая себя в глазах взирающих с небес богов и ожидающего рапорта начальства тем, что согревают тела, вынужденные находиться в жестоких объятьях зимы.
– Эй, ты! Без разговоров! – Дергает за веревку приставленный ко мне стражник. Петли на запястьях врезаются в кожу, потом снова ослабевают и хоть ненадолго заставляют кровь шевелиться.
– Да брось, пусть треплют языками, – разрешает второй, поводырь незадачливого игрока. – У них другого развлечения, может, и вовсе не предвидится.
– Не положено, – огрызается первый, но получая в ответ укоризненное хмыканье, перестает обращать внимание на арестованных, и я уже совершенно ни о чем не беспокоясь, обращаюсь к парню:
– В каком по счету доме тебя взяли?
Он несколько шагов угрюмо сопит, но все же сознается:
– В четвертом.
Я разочарованно присвистываю.
– Не удержался? Я же говорил: две-три партии, потом иди дальше… Вся работу псу под хвост.
– Извини.
– Вообще-то, за такую подставу одним извинением не отделываются. Но ты хоть денег-то выиграл?
– А толку? Они все забрали.
– Ты еще пожалуйся на судьбу и оплачь будущее своей несчастной сестренки!
Он повернул голову и посмотрел на меня, зло щурясь:
– Думаешь, я нарочно рассказывал? Чтобы тебя разжалобить?
– Нарочно, не нарочно… Мне все равно. Особенно сейчас.
– Оно и видно.
Парень снова утыкается взглядом под ноги, словно ищет спасение в камнях мостовой.
Да, сестренка, скорее всего, существует. Возможно, не столь уж сильно бедствует, но известие о заключении братца под стражу с обвинением в мошенничестве с костями и возможной каторгой девицу не порадует. Кстати, ей еще придется заплатить немалую подать – в возмещение душевного ущерба, нанесенного мошенником честным игрокам. Хорошо, если выигранные монеты покойная управа вернет облапошенным, а если решит оставить себе, скажем, в качестве подарка к Зимнику… Да, сестренке не позавидуешь: тут уж даже если не собиралась продавать дом, а придется.
Но парня я отблагодарю. Пока только в мыслях, а потом… Может, и чем-то осязаемым. Не пожалею времени и сил, паду на колени перед Сэйдисс и испрошу у нее милости для человека, спасшего мою никчемную жизнь, не подозревая о совершении сего благого во всех смыслах дела. Если бы не жадность и азарт, лежал бы я сейчас в тихом переулке, глотая собственную кровь перерезанным горлом, и нашли бы меня в лучшем случае наутро, а то и позже, застывшего скрюченной ледяной куклой. Вот радости бы было матушке… Бр-р-р-р!
А пока нахожусь в лапах покойной управы, можно дышать спокойно: вряд ли «пастухи» настолько самоуверенны, чтобы лезть в огонь голыми руками. Следить, конечно, будут, во все глаза, но с места не сдвинутся. Пока. Но что прикажете делать дальше? Уговорит ли Шиан свою сестру исполнить обязательства по договору? А если Риш не согласится, решится ли отдать свою порцию противоядия незнакомому человеку, почти врагу? Нет, скорее всего, забудет со страху: темно-синие глаза как наполнились ужасом после заявления Вехана, так больше не пускали во взгляд никаких чувств. И мне даже не в чем ее винить… Так что, попрощаться с надеждой вернуть принцессе ее наставника? Выходит, да. Но в сложившихся обстоятельствах и я выпадаю из круга доверенных лиц ее высочества. Девочка остается совершенно одна. И если вспомнить, какие струи текут в ее крови… Мне нужно что-то сделать. Нужно успеть. Нужно отговориться от дознавателей, вернуться домой живым и хотя бы несколькими словами объяснить Мииссар, почему не могу больше служить ей. Успеть до того момента, как «пастухи» надумают привести вынесенный приговор в исполнение. Положим, в границах Келлоса, да еще под защитой Хиса мне ничто не угрожает, но где мэнор и где я? До тюрьмы уж точно доберусь, а там… Посмотрим.
Белобрысый парень, идущий справа от меня, снова вздрогнул, замедляя шаг. Эк его разобрало! Так мы будем плестись по городу целую вечность.
– Что, до сих пор дрожишь?
Он не ответил, потому что мешком осел на мостовую, но не один, а вместе со своим поводырем. Чуть позже – примерно на полвдоха – рухнул идущий впереди нас старший офицер патруля, потом пришел черед солдата, присматривающего за мной: я почувствовал… Да, именно почувствовал, а не увидел, как мимо пролетело что-то тонкое и стремительное, клюнуло находящегося за моей спиной человека и прянуло обратно, тая в киселе ночи, разбавленной светом редких фонарей.
Ну разумеется! Вопреки робкой надежде, стражник не разжал пальцы, а еще крепче стиснул их на веревке, другим концом которой были связаны мои запястья, и потянул меня за собой, на мостовую. Хорошо хоть, падать пришлось на мягкое… Относительно мягкое, если учесть, что патрулю положено носить под плащами жилеты, укрепленные нашитыми стальными пластинками. Ладно, не холодно, и за то спасибо богам. Но постойте… Чему я радуюсь? Тому, что все еще жив? А если об этом в самую пору начинать скорбеть?
Неужели, за мной таки отправили убийц? Ай да «пастухи»! Отчаянные ребята… Не стали терпеть до Зимника, дарующего прощение за проступки перед ликом небес по той простой причине, что темная ювека – законные дни отдохновения для небожителей. Но зачем тогда медлят? А, наверное, хотят лишить меня жизни особенно мучительным образом, выставив потом изуродованное тело на всеобщее обозрение в назидательных целях… Что ж, сопротивляться все равно не могу: мало того, что руки связаны, а хватка мертвого стражника не желает слабеть, так еще и мостовая предательски скользкая. Тут уж не знаешь, лучше гонять метельщиков, заставляя убирать снег, или предпочесть свежую порошу заиндевевшим камням. И помощи ждать неоткуда. Разве что, можно быть уверенным: Сэйдисс узнает о моих последних минутах все в точности и отомстит обидчикам. Впрочем, мне сие будет уже малоинтересно и вовсе не нужно. Только если призраком вернусь в этот мир. Убедиться в своих предположениях. Но, Хаос Вечный и Нетленный! Почему даже смерти нужно дожидаться так долго?!
Он не прятался в тенях нарочно, вообще ни от кого не скрывался. Наверное, просто стоял, прислонившись к стене, пока патруль с арестованными не добрался до ближайшего светового пятна, атаковал и теперь направился в мою сторону. Проверить, все ли удары достигли цели? Похвальное прилежание. Впрочем, наемные убийцы и не бывают рассеянными растяпами.
Высокая, довольно пропорциональная фигура с крепким костяком, но излишне сухая, чего не скрывает легкая, совсем не подходящая погоде одежда. Еще один гаккар? Нет, двигается совсем иначе: коротко, с готовностью на любом из шагов или замереть, словно вкопанный, или совершить далекий прыжок. Руки чуть согнуты в локтях и запястьях, и это позволяет заметить… Разрезы? И на коленках – тоже? Или части одежды, закрывающие предплечья и голени, вообще существуют сами по себе? Похоже на то. А между краями ткани виднеется голая кожа и…
Вечный и Нетленный! Что же это такое?!
Суставы убийцы, казалось, жили своей жизнью: когда он приблизился на расстояние в несколько шагов, стало видно, что под кожей то набухают, то опадают бугорки, и довольно объемистые. Словно гигантские бородавки, вскакивающие то тут, то там, а может быть, и вовсе свободно странствующие под кожей. Даже целые жгуты… Я почувствовал подступающую к горлу тошноту и попробовал сглотнуть. Мерзкое ощущение не исчезло, но, слава богам, перестало усиливаться. А если бы и вырвало? Что я теряю? Все равно, через считанные мгновения умру, а после смерти никому не будет дела до моей предсмертной опрятности…
Он наклонился, потянувшись рукой к веревке, удерживающей меня на трупе, и, заметив неудавшуюся попытку отпрянуть, глухо сказал:
– Я хочу помочь вам.
Помочь? Проститься с жизнью, видимо?
– Если хочешь помочь, не трать зря время: убивай и уходи.
Он замер, так и не коснувшись моих пут.
– Убивать? Я освобожу вас и помогу скрыться из города.
Вот когда в самый раз было бы потереть лоб ладонью!
– Постой… Ты пришел, чтобы освободить меня? Но почему?
– Мне приказано.
– Кем?
Он не ответил. А разве могло быть иначе?
– Ладно, понимаю: имя заказчика ты назвать не можешь. Но…
– Вам нельзя мешкать, – он снова потянулся к веревке. – Вы не повредили ноги?
– Нет, все хорошо. Вот только… Да не торопись ты!
Лицо моего спасителя было закрыто маской, иначе, уверен, я бы прочитал на нем самое настоящее недоумение.
– Вас что-то тревожит?
Ага. И еще как. Если патруль не вернется в управу, заговоренные бляхи, как только тела начнут остывать, заверещат истошными голосами и отправят весть в арсенал. По сигналу тревоги отправят новый патруль, а может, и несколько, обнаружат гору трупов, проведут дознание, выяснят, что среди убиенных (если это простое нападение на стражников) должен находиться еще один человечек. Которого нет. Быстренько разузнают, кто я и что я, заявятся в мэнор, точнее, попытаются заявиться, вспомнят, кому он принадлежит, составят жалобу на Заклинательницу, распустившую своих слуг и… Пошло поехало. Если до меня не доберутся «пастухи», то уж Сэйдисс найдет где угодно, а ее гнев будет пострашнее смерти. Нет, мне нельзя убегать. Мне нужно оставаться. Но просто сидеть здесь и ждать вместе с четырьмя мертвецами я тоже не могу: как объясню, что остался жив? В чудо никто не поверит, а больше рассказывать нечего.
– Знаешь, что… Лучше убей меня.
– Убить?
Он выдохнул это слово, как выдыхают кашель – болезненно и хрипло.
– Да, именно. Убить, но… не совсем, а так, чтобы с первого взгляда казался мертвым, а на деле… Понимаешь?
– Вы хотите, чтобы стража нашла здесь и ваше тело?
– Угу. Почти бездыханное. Если ты настоящий умелец, то наверняка сможешь проделать такой трюк. Договорились?
– Вы… В самом деле этого хотите?
– Ни о чем в жизни так сильно не мечтал!
– Уверены?
– Если тебе работа не по плечу, так и быть, попробую выкрутиться сам. Но лучше было бы…
– Подчиняюсь приказу. Но вам… следует встать. Чтобы все выглядело правильно, – последние слова прозвучали с намеком на издевку или горькую шутку.
Убийца высвободил веревку из окоченевших пальцев мертвеца, дернул, поднимая меня вверх, отошел на десяток шагов. А потом…
Вытянул правую руку в моем направлении, опустил ладонь, обнажая запястный сустав. Бугорки под кожей пришли в движение, слились в один, набухая уродливым наростом, и прорвали кожу. В мою сторону устремилось что-то, больше всего похожее на иглу, но чрезмерно крупную для шитья – этакий тонкий кинжал без рукояти, за которым тянулся шнур, сплетенный из толстых светлых нитей. Игла вонзилась мне между ребрами, совсем рядом с сердцем, заставив то испуганно остановиться, но боль пришла позже. Когда орудие убийства по той же самой траектории вернулось к своему владельцу и исчезло, снова став частью плоти. А следующий же вдох наполнил грудную клетку ледяным огнем. Только я не дождался, пока языки пламени вспорхнут вверх: печать сжалилась и накрыла клетку сознания черным платком … 

Нить девятая.

Не все нам слушать
И слушаться слов судьбы:
Меняем роли.

– Узнаешь?
Пальцы с темными каемками плохо чищеных ногтей катнули по столу игральные кости. Ласково катнули, нежно: так повеса в предвкушении удовольствия распускает шнурки на корсаже неприступной последние мгновения красотки или скряга пересчитывает золотые монеты.
Как можно не узнать собственное детище? Конечно, явленное на свет не только моими стараниями, а напополам с деревянщиком, но зачатие, можно сказать, целиком лежит на моей совести. Хотя, не буду лукавить: не запоминал, на что похожи кубики, на гранях которых я царапал руны. По звуку отличу из сотни, а на вид…
– Узнаешь? – Повторил первый из допросчиков и единственный, удостоивший меня разговором.
Они заявились почти сразу же после того, как ко мне вернулось сознание, и складывалось впечатление: ждали неподалеку, а не получали весть от кого-то из служек. Одеяло было немилосердно сорвано и брошено на пол, а я поднят с постели и водружен на шаткий стул. Второго предмета мебели для сидения в комнате не наблюдалось, но и не особенно требовалось: человек из Плеча надзора, справедливо рассудив, что, глядя сверху вниз, произведет более грозное впечатление, встал рядом со столиком, на который и выложил одну за другой пять игральных костей. Выкладка совершалась медленно, со значением, и каждый кубик прежде ладонью припечатывался к деревянной поверхности на долгий вдох, и только потом выставлялся на обозрение. Но, честно говоря, мне было куда интереснее рассматривать неожиданных пришлецов, одетых без малейшего намека на принадлежность к покойной управе. Этакая смесь одежды добропорядочных жителей Нэйвоса и лихих людей с улиц северной столицы: толстое шерстяное полотно соседствовало с кожей, усыпанной мелкими стальными заклепками, что должно с одной стороны не вызывать излишних волнений, а с другой – внушать неосознанное уважение. Наверное. Может быть…
Длинные сальные пряди волос, чей природный цвет не поддавался определению, качнулись перед моим лицом, когда допросчик нагнулся и спросил, подпуская в голос еще больше проникновенной доброты, чем прежде:
– Выбирай: или ты глухой, или немой от рождения, но прикидываться тугодумом, право, поздновато.
Я поднял взгляд на продолговатое лицо, отмеченное сетью тонких белых шрамиков на скуле. Обветренные губы продолжали умильно улыбаться, а темные, словно подернутые мутью глаза повторили вопрос: «Узнаешь?».
– Да, это мои кости.
Допросчик просиял искренним счастьем человека, узнавшего самую радостную новость в своей жизни, и поучающим тоном заметил своему напарнику:
– Вот видишь, теплом и лаской добиваешься своего ничуть не хуже, чем грубой силой!
Напарник – прислонившийся к стене около двери коротко стриженый блондин с отсутствующим выражением на лице – не ответил, только пыхнул раскуренной трубкой, выпустив в комнату новую порцию сладковатого дыма, от которого у меня запершило в горле с самого момента появления надзорных.
– Расскажи-ка нам, что знаешь об этих костях, – продолжил длинноволосый.
– А что о них можно знать? Кости и кости. Трясешь, бросаешь, они разными боками поворачиваются… Или вы за игровым столом никогда не сидели?
Я не собирался шутить, скорее, выплескивал дурное настроение: стянутая полосками полотна грудь ныла, а левая рука, согнутая в локте и плотно примотанная к телу, казалась основательно занемевшей. По крайней мере, пальцы чувствовались плохо. Впрочем, правая рука тоже не могла похвастаться чувствительностью, из чего следовал неприятный вывод: пальцы обморозились. Наверное, я слишком долго пролежал на улице.
– Мы сиживали за разными столами, парень, а вот тебе, боюсь, еще нескоро придется стучать костями… А если придется, то своими, а не деревянными.
Пугают? Не рановато ли?
– Мне предъявлено обвинение?
– Не волнуйся, в свой срок будет, – успокоили меня. – Все будет!
– Тогда не отложить ли нашу беседу до того самого срока?
Длинноволосый надзорный с нежным сожалением скрестил руки на груди.
– Я бы отложил, непременно отложил, но… Беда в том, что не все доживают до начала судебного разбирательства. Особенно люди со слабым здоровьем.
Намек ясен. Но видимо, мое лицо невольно изобразило сомнение, потому что мужчина на мгновение поднял взгляд к потолку, словно испрашивал прощения у богов, неторопливо зашел мне за спину и положил свою руку на мое плечо. Левое.
– На дворе зима, подхватить лихорадку легче легкого, а если еще и раны не затянувшиеся имеются, так и вовсе… Был человек, и нет человека.
Он надавил, но отпускать пальцы сразу не стал: выдержал паузу, по окончании которой все, что я мог сделать – это выдохнуть воздух, скомканный в груди болью.
М-да, методы всегда одни и те же. Возможно, так и должно быть: зачем менять оружие, проверенное годами, на новое, способное предать в любой момент? Не скажу, что надеялся избежать допроса. Даже рассчитывал. Но вовсе не на явление надзорных! Впрочем, раз меня терзают не дознаватели, есть шанс выиграть и эту партию игры.
Длинноволосый снова склонился надо мной:
– И кому тогда нужно обвинение? Только служкам, сдающим отчет в архив. Я понятно объясняю?
– П-понятно.
– А раз понятно, вопрос повторять не будем, а перейдем к ответу. Итак?
Не знаю, как кто поступил бы на моем месте, но отпираться или молчать не казалось сейчас самым разумным выходом: чудом избежав встречи со смертью, я не торопился назначать ей новой свидание. Нет уж, hevary, пусть лучше прослыву грубияном и невежей, но от близкого знакомства с вами буду воздерживаться. Пока смогу.
– Это… особые кости.
Меня похвалили:
– Сообразительный парнишка! И чем же они хороши?
– Помогают выиграть.
Допросчик усмехнулся и с шутливой строгостью покачал головой:
– Ай-ай-ай! Крапленые, небось? А за крап у нас что полагается? Каторжные работы во благо империи и его наисправедливейшего величества. Можно судебного служку звать – признание записывать или обождать немного?
Я задержал ответ ровно настолько, чтобы допросчик успел придумать охвативший меня ужас:
– Никакого крапа нет.
– Что ж они у тебя, живые?
– Почему живые… Такие же, как и все прочие: деревянные.
– Раз крапа нет, – длинноволосый начал строить логическую цепочку, – и сами они по столу скакать и поворачиваться нужным боком не могут, то каким образом тот сопляк ухитрился делать подряд по три, а то и пять одинаковых бросков?
– Костям не обязательно самим быть живыми. Их бросает человеческая рука, а уж эта вещь самая, что ни на есть, живая.
Человек из Плеча надзора умел соображать быстро и четко: недаром, наверное, много дней провел, наблюдая за соблюдением порядка в игровых домах:
– Значит, все дело в руке?
– В ней.
Он задумчиво накрыл кубики ладонью, словно наседка, согревающая птенцов.
– Показывай!
– Прошу простить, heve, но сейчас не смогу исполнить ваш приказ, как бы вы ни настаивали… Больно мне будет или нет, неважно: у меня обморожены пальцы, к тому же мешать кости в стаканчике одной рукой трудновато.
Длинноволосый сузил глаза, бросая взгляд на напарника. Блондин кивнул, словно соглашаясь с обозначенными мной препятствиями на пути достижения истины.
Нет ничего хуже, чем остановиться в полушаге от исполнения мечты. Человек, у которого прямо перед носом захлопывают дверь, становится раздражительным и теряет большую часть своей рассудительности. Так и надзорный: положим, до дальнейшего рукоприкладства опускаться не станет, но чем аглис не шутит? Вполне может со злости осложнить мою жизнь больше, чем это уже проделано другими «доброжелателями». Поэтому, не дожидаясь окончательного погружения допросчика в пучину печали, приступаю к главному:
– Если позволите… Я расскажу, как  надо бросать.
Длинноволосый ухватил наживку, но не торопился расставаться с подозрительностью:
– Откуда вдруг взялось желание помочь следствию? Раскаяние нахлынуло?
Вообще-то, следствие – не то дело, которым занимаются в Плече надзора: дознание ведут дознаватели. К примеру, мой жилец Кайрен. Ну да, неважно.
Я улыбнулся, стараясь выглядеть одновременно заискивающе и заговорщицки:
– Так ведь как в народе говорят? Я тебе помогу, ты мне подсобишь, вот и сладились. Тот парень, что запалился, уже ничего и никому рассказать не сможет, а вам в голове много дел держать тоже не след: можно кое-что и выкинуть из памяти…
– И действительно, – согласился надзорный. – Под Зимник столько всего наваливается! Иногда даже свое имя вспомнить не можешь… Подумаем, покумекаем. А ты давай… Не тяни!
– Если просто встряхнуть кости в стаканчике и выбросить, выпадет «Фиалковый луг». А если…
– Тяжеловато верить на слово, – длинноволосый потянулся к кружке с водой, оставленной на столе для нужд больного, то бишь моих. – Будем сразу поверять практикой!
Я уныло проводил взглядом веер водяных капель, оросивших пол. А пить хочется, сил нет. Ладно, потерплю.
– Просто встряхнуть, говоришь?
Он со смешком кинул кости в кружку, накрыл посудину ладонью, перевернул, шевельнул вверх-вниз, потом внимательно посмотрел на меня, ожидая увидеть смущение или растерянность, а то и откровенную опаску. Дурак… Когда я знаю, о чем говорю, бояться нужно не мне, а всем остальным.
Хлоп! Кружка опустилась на стол.
– Открываем?
Я вовремя вспомнил, что шевеление плечами вызовет лишнюю боль, и ограничился еле заметным кивком. Длинноволосый убрал посудину.
– Аглис меня задери!
Разумеется, кости лежали так, как им и положено. Положено их создателем, разумеется. Мной, то бишь. Причем, по странной случайности своим расположением и в самом деле напоминали фиалку.
Муть из обращенных на меня темных глаз мигом испарилась, но лучше бы этого не делала: взгляд надзорного стал глубже, зато приобрел мерзкую вязкость.
– Но ведь это не все?
– Что значит, «не все»?
– Ты сказал «просто встряхнуть»… А если встряхнуть не просто ?
Не позволяю улыбке забраться на губы. Изо всех сил держу внутри. Ай да наживка получилась! Карп уже заглотил крючок по самые жабры, а просит еще и еще… Что ж, дело сделано. Черное или светлое? Решать судьбе.
Осторожно замечаю:
– Можно выбросить и кое-что получше «луга».
– Насколько лучше?
– Настолько, что бросок сразу завершит партию.
Надзорный произвел в уме нехитрые расчеты:
– «Солнцестояние»?
– Именно.
– И как его выбросить?
– Придется немного потрудиться. Во-первых, когда сложите кости в стаканчик, все они должны смотреть на вас черными либо белыми боками. Затем нужно, чтобы они сделали семь с половиной кругов по стенкам стаканчика, потом дружно ударились о дно и сразу же легли на стол.
– Семь с половиной кругов? – В голосе длинноволосого послышалось сомнение. – Именно столько? 
– Не больше и не меньше. Если хотите получить желаемое, конечно.
– Семь с половиной, – Он задумчиво ссыпал кости в кружку. – Семь с половиной…
Для умелого игрока поставленные условия отнюдь не были невыполнимыми. При удачном стечении всех обстоятельств. Посчитать обороты и остановиться несложно, только… Есть одно «но». Каковы должны быть эти самые круги? Стаканчики для игры хоть и похожи друг на друга, как братья, но близнецами никогда не были и быть не могут, хоть и выходят из рук малого количества мастеров: какой-то получился ровнее, какой-то оказался кособоким, когда дерево подсохло… Да и в размерах может быть незначительное, но отличие. 
Человек из Плеча надзора разбирался в правилах игр и игровых инструментах не хуже меня, потому задал разумный вопрос:
– В любом стаканчике?
Можно было беспечно заявить: «Ну конечно!» и… Получить по шее, в самом лучшем случае. Если какое-то действо не управляется магией, а следовательно, не способно совершаться каждый раз с неизменным результатом, оно существенно зависит от реалий окружающего мира – сию нехитрую истину знает любой выпускник Академии, а надзорные обязательно проходили обучение основам магии. Чтобы уметь различать ее применение.
– Не совсем.
Веки длинноволосого дрогнули, расслабляясь: я прошел проверку. Теперь можно спокойно делать следующий ход. Или, сообразно обстоятельствам разговора, бросок:
– Вам нужно будет попробовать. Приноровиться. Возможно, потребуется увеличить число кругов.
– Или уменьшить?
Последняя попытка подловить меня на вранье? Не выйдет.
– Увеличить.
– Уверен?
Не отвечаю, принимая вид оскорбленного достоинства. Почему-то именно такое поведение окончательно убедило надзорных в моей искренности. Или хотя бы в том, что о главном я рассказал без утайки, а если имеются другие секреты, то они слишком мелки, чтобы принимать их во внимание… Действительно, мелки. Крохотны, как песчинки. Как одна-единственная песчинка. Но именно она, попав в сапог, способна превратить ходьбу в пытку, не правда ли?
– Кто разрешил вам войти сюда?
Оборачиваемся, все трое. Надзорным это сделать существенно легче, нежели мне, учитывая рану и то, что сижу спиной к двери. Можно было не оборачиваться, но есть такое чувство – любопытство… Именно ради удовлетворения оного я поерзал пятой точкой по сиденью стула, разворачиваясь в сторону двери. И не пожалел, потому что картинка моему взгляду открылась презабавнейшая.
В дверном проеме стоял молодой человек, о возрасте которого можно было сказать лишь одно: прошедший совершеннолетие. Но указанный вывод возникал в сознании исключительно благодаря бляхе со знаком Плеча опеки, свисающей с цепочки на поясе пришлеца. Во всем остальном незнакомец выглядел сущим ребенком: невысокий, по-птичьи хрупкий, с роскошной гривой густых и торчащих в стороны иссиня-черных волос, которые в сочетании с длинным горбатым носом и темными, чуть навыкате, глазами позволяли с легким сердцем дать парню прозвище Галчонок, а темно-серая одежда – полуформенная, полудомашняя, только усиливала сходство с птицей. Но взгляд вечно деловитой галки обычно внимателен и испытующ, а взгляд вошедшего в комнату человека светился неподдельным раздражением. Почти горел. Гневом, который, тем не менее, вызвал у надзорных не настороженность, а усмешку.
– Находящихся в этом крыле лазарета запрещено допрашивать!
– Ну разумеется, heve лекарь, разумеется, – осклабился мой допросчик. – Разумеется, нам известны правила… Да разве мы кого-то допрашивали? Так, по-дружески зашли. Словом перемолвиться.
Галчонок до белизны стиснул пальцы, обнимающие широкобокую чашку, накрытую полотняной тряпицей: будь она почище, сошла бы за салфетку, а так больше походила на кухонное, причем неоднократно пользованное полотенце.
– Посещения дозволяет только лекарь, в чьем ведении находится пострадавший. Или сие правило вам неизвестно? К тому же, он свидетель, а не обвиняемый, уж это вы не можете не знать!
Блондин устало сощурился, перекатывая трубку из одного уголку рта в другой, а длинноволосый заметил:
– От свидетельства до обвинения меньше шага. И когда он будет совершен…
– Вот тогда и буду разговаривать. Но не с надзорными, а с дознавателями.
Я не видел лица моего допросчика, но судорожное движение пальцев правой руки сказало о многом. К примеру, о желании сдавить горло юного выскочки. И все же, Галчонок был прав: Плечо надзора только предъявляет обнаруженные факты нарушения закона, доказательствами и прочей подготовкой к судебному разбирательству занимается Плечо дознания.
– Шелудивый кот…
Длинноволосый прошипел это едва слышно, но поскольку стоял совсем близко к юноше, тот оскорбленно дернул губами и решил не оставаться в долгу:
– Щипаная курица.
Я проглотил смешинку, радуясь, что мое, кривящееся в мало успешных попытках остаться бесстрастным лицо никого не заботит.
Дальнейшая беседа между враждующими Плечами не имела смысла, и Галчонок подвел ее итог холодно-повелительным:
– Выйдите.
– Как прикажет heve опекун.
Насмешливо кланяясь, длинноволосый надзорный покинул комнату. Его напарник, так и не проронив ни слова, отправился следом, а целитель (о чем недвусмысленно заявляли дубовые листья, окружающие кошку на бляхе), посмотрел на меня и зло повторил:
– Словом перемолвиться? Хороши же слова, после которых приходится менять повязки!
Я проследил направление взгляда круглых глаз: на груди через слои полотна проступало пятно. Алое. Строить предположения о его происхождении было делом напрасным (и так ясно, что к чему), потому юноша плюхнул принесенную чашку на стол и принялся споро разматывать полосы ткани, коконом укутывающие мою грудь.
В самом деле, рана не выдержала грубого обращения и открылась. Хотя не так уж оказалась страшна: в сечении пронзившая меня «игла» была не крупнее ногтя большого пальца. Края прорванной кожи выглядели на удивление ровно, а крови выступило всего с десятую часть тилы, но лекарь полуразочарованно, полусокрушенно выдохнул:
– Гьенн бы их побрал! Вся работа насмарку: теперь хоть заново начинай.
Он закатал рукава рубашки и, хрустя суставами, размял пальцы.
– А что вы, собственно, собираетесь…
Кругляшки темных глаз сверкнули недовольством, характерным для человека, которому пытаются ставить палки в колеса при исполнении жизненно необходимого дела:
– Хочешь, чтобы тебя иглой штопали?
Я вспомнил свою ночную встречу со странным убийцей, покатал вставший в горле комок и честно признался:
– Нет.
– Так сиди и не трепыхайся!
Лекарь сложил вместе пальцы двух рук: большой к большому, указательный к указательному, и получившимся кольцом накрыл рану.
Первый раз мне довелось вблизи наблюдать обычные магические упражнения, причем на себе же: действия Заклинателей, изначально имеющие ту же самую природу, во внешнем проявлении отличаются от искусства других одаренных, как день и ночь. Сэйдисс попросту уговорила бы хаос разорванных тканей вернуться в прежнюю, условно упорядоченную форму, а маг… 
Видеть и чувствовать Поток я не могу, поэтому ощущал только, как медленно, но неуклонно пальцы Галчонка теплеют, словно изнутри наливаясь огнем. Но до ожога дело не дошло: юноша разорвал кольцо раньше, отпуская на волю пойманную струю Потока. Впрочем, печать, довольно благосклонно принимающая вливание Силы извне, не намерена была отпускать живой источник без боя.
– Йох! – Выдохнул целитель, растирая руки, остывшие стремительнее, чем он мог себе представить: это знак Заклинательницы, решив урвать кусок полакомее, похитил толику сил у самого мага. – Что за гьенн шалит? 
– Простите, у меня не было времени предупредить.
Круглые глаза настороженно блеснули:
– О чем?
– Дело в том, что я в силу некоторых обстоятельств наделен печатью Заклинателя. Надеюсь, больших пояснений не нужно?
Галчонок было азартно шевельнул бровями, но тут же опомнился: хоть и заманчиво порасспрашивать об одной из самых загадочных вещей обитаемого мира, но негоже выставлять себя несведущим, нося бляху Плеча опеки.
– Не нужно.
Он еще раз всмотрелся в стянутые запекшейся кровью и остекленевшей сукровицей края раны.
– Трогать не разрешаю.
– Поверите, я бы и не стал трогать, но…
Укоризненное:
– И доводить других до греха не нужно.
А, это мне намекают, что не стоило раззадоривать надзорных. Впрочем, я вел себя предельно… похоже на правду, дабы рожденный сознанием план претворился в жизнь без лишних затруднений. Но с точки зрения целителя, конечно же, мои действия заслуживают всяческого осуждения, а возможно, и порицания. Как бы то ни было, я почувствовал странную потребность извиниться:
– Прошу прощения.
Галчонок вскинул на меня удивленный взгляд:
– Чего?
Хм, да он меня не слушает. Тем лучше: опять выставил бы себя дураком.
– Ничего. Не обращайте внимания.
Он пожал плечами, перебирая полоски ткани. Испачканные кровью были отправлены на пол, вместо них из поясной сумки целитель извлек сравнительно чистые новые, а кроме того, пучок нащипанных волокон, капнул на него остро пахнущей травами настойки из крохотного флакона. Потом приложил намокшую подушечку к ране и вернул повязки на прежнее место, примотав мою левую руку к телу, как показалось, еще плотнее.
– Старайся не ходить много: каждый шаг, он как удар, а сотрясения могут снова сдвинуть стенки сосудов. Сейчас-то я их соединил, «на живую нитку», но лучше дождаться, пока сами зарастут.
– Мне нужно все время лежать?
– Зачем? Сидеть можно. Только когда будешь подниматься и ложиться, опирайся другой рукой и переноси весь вес на нее.
Закончив читать лекцию по восстановлению здоровья, Галчонок развернулся на каблуках и собрался уходить, но в последний момент хлопнул себя ладонью по лбу и снова подставил моему взгляду остроносое лицо:
– Да что ж такое! Вот всегда со мной так: стоит заговорить с кем-то, и все забываю, – он сдернул тряпицу со стоящей на столе кружки. – Это для тебя.
Я покосился на сосуд, наполненный почти до краев темной, совершенно непрозрачной и даже на вид густой жидкостью.
– А что это такое?
– Лекарство.
Можно было и не спрашивать. И все-таки, следует осведомиться:
– Вкус не очень…?
– Очень! – Тоном, не предполагающим пререкания, сообщил целитель, и, немного смягчившись, добавил: – Гнусный.
Интересно, наступит ли день, когда лекарства научатся делать если не приятными для языка, то хотя бы не слишком противными? Наверное, нет, потому что по глубокому убеждению всех лекарей на свете исцеление может прийти только через боль. В каком-то смысле они правы, ведь болезнь – тоже боль, а сражаться с врагом принято его же оружием.
Беру посудину в руку. Подношу ко рту. Принюхиваюсь. Пахнет гнилушкой. Ладно, не самый дурной запах. Опрокидываю содержимое кружки в рот: тут надо поступать, как с крепкой выпивкой – не останавливаться, иначе полезет обратно. Уф-ф-ф.
Ничего, пить можно. Похоже на сено, допущенное к употреблению только после подгнивания под осенними дождями, да малость приправленное землей. Главная трудность: проталкивание густой жижи подальше в горло, а вкус и прочее… Переживем отсутствие приятностей.
Галчонок смотрит, как я давлюсь целебным питьем и бормочет:
– Надо будет написать прошение ллавану Плеча…
Имеется в виду сегодняшнее неуместное посещение пострадавшего?
– Не стоит так беспокоиться о моем благополучии.
– Да при чем здесь ты?!
О, опять ошибся. Принял фантазию за реальность. В самом деле, кого волнует мое самочувствие? Да и должно ли волновать кого-то, кроме меня самого? Нет, самая правильная манера поведения в жизни: стойкое и непреходящее себялюбие. Отныне и всегда. Точка.
Но все же любопытно:
– О чем прошение-то?
Целитель вернулся из блужданий по собственным мыслям и смерил меня взглядом ученого мужа, прикидывающего, сколько лапок оторвать у таракана, чтобы тот потерял способность двигаться.
– О том, как тот, кто не нужно, ходит туда, куда не положено.
– А, понятно!
От моей неудачной попытки вильнуть в сторону, дружелюбия у собеседника не прибавилось:
– И что тебе понятно?
Так. Кажется, наше общение подошло к порогу, за которым может оказаться либо глухая стена, либо широкий и светлый коридор – выбирай, что душе угодно, только не мешкай, иначе выберут за тебя. Какой же вариант предпочесть? Биться головой о каменную кладку враждебности? Или попробовать наладить мостки к чужому сердцу? В любом случае, лукавить не стану. Скажу то, о чем думаю.
– Ты ведь недавно здесь служишь? И вообще… Недавно служишь?
– Ну, недавно, – растерянно согласился Галчонок. – Какая разница?
– Огромная.
Я стащил с кровати покрывало и путем неловких, но настойчивых попыток водрузил его на свои плечи: повязки, конечно, дело хорошее, но греют слабо, а в комнате прямо скажем, отнюдь не летняя жара. Целитель наблюдал за моими действиями, даже не предполагая оказывать помощь, правда, поступал немилосердно скорее из-за озадаченности моими словами, а не в силу черствого характера.
– Так в чем разница?
– Сталкиваясь с нарушением правил впервые, непременно загораешься желанием восстановить справедливость. Но нарушителей всегда больше, чем стоящих на страже закона, поэтому прибереги свой задор для более достойного дела.
Как и предполагал, в ответ послышалось гневное:
– Более достойного? Значит, можно позволить этим курицам все, что они ни пожелают?
– Не все. Просто не растрачивайся по мелочам. Если им нужно было меня допросить, все равно допросили бы. Разве нет?
– Право допрашивать имеет только дознаватель, ведущий следствие, – заученно возразил Галчонок.
– А право, в свою очередь, имеет дознавателя…
На сей раз он расслышал каждое слово, но смысл всей фразы целиком остался для юноши недосягаем:
– Чего?
– Э… Я пошутил.
– И насчет спускать надзору все с рук тоже?
– Ну почему же… Пиши прошение. Думаю, твой ллаван его охотно примет. А на ближайшей дружеской посиделке покажет ллавану Плеча надзора, они весело посмеются и запьют смех парой бокалов вина.
– Почем ты знаешь?
Можно подумать, своим предположением (весьма близким к истине, кстати) я открыл неведомое!
– Потом. То есть, потому. Управителям приятнее поддерживать вражду между подчиненными, чем позволять тем действовать сообща. И полезнее, разумеется. Пока служки рычат друг на друга, для них существует только один глас. Хозяйский. А вот если замолчат да прислушаются… Хлопот не оберешься.
– Хочешь сказать, ллаваны нарочно…
– Допускаю, что не все. Но большинство. 
Круглые глаза расширились, словно от боли:
– Натравливают нас друг на друга?!
Не люблю разбивать зеркала чужих иллюзий, но раз уж начал…
– Таков обычный порядок. Поэтому я и говорю: не трать силы напрасно. Если хочешь приструнить надзорных, не беги с каждым замеченным нарушением к ллавану, а складывай их в копилку. На будущее. Для действительно серьезных обстоятельств. 
Галчонок задумчиво почесал шею, поглядывая то на меня, то на витки испачканных полос ткани на полу.
– Может, ты и прав.
Вообще-то, я совершенно прав. Но усугублять и рассказывать, что внутри каждой управы непременно поддерживаются склоки и свары, не стану. Хватит с юноши и уже сказанного.
– Ты на все их вопросы ответил?
– Думаю, да. Это важно?
Он цыкнул зубом.
– Они не собираются приходить еще раз?
Да кто ж их знает. Впрочем, если тщательно будут следовать всем моим указаниям и проявят усердие… Придут. Даже прибегут. И попробуют заклевать.
– Возможно.
– Ага.
Целитель что-то решил для себя, подобрал с пола остатки повязок и направился к двери.
– Эй, можно задать вопрос?
Черные вихры недовольно качнулись.
– Ну?
– Какой сегодня день?
– Вечер уже, – поправил Галчонок. – Вечер последнего дня перед Зимником. И больным полагается ложиться спать.
Вечер? Гляжу на морозные узоры оконного стекла, скрывающие от меня мир вне лазарета. Пожалуй, день и правда клонится к своему окончанию: когда надзорные только пришли, в комнате было ощутимо светлее. Что ж, еще один хороший повод лечь в постель и немного подумать прежде, чем отпустить сознание на прогулку по сонным долинам.
«Игла» убийцы вонзилась в мою грудь слегка заполночь, то бишь, в начале пока еще текущих суток. Предположительно, около получаса прошло до обнаружения останков уничтоженного патруля. Потом какое-то время понадобилось, чтобы найти признаки жизни в одном из замерзших тел и отволочь это самое тело в лазарет, где приложить необходимые усилия по возвращению в чувство единственного уцелевшего свидетеля нападения на городскую стражу. Факт приложения усилий сомнению не подлежит: покойная управа очень не любит посягательства на своих служек, жестоко карая даже за малое членовредительство. А уж за убийство… Участь моего спасителя незавидна. Правда, его сначала нужно найти, а я почему-то сомневаюсь в успехе данного дела.
Зачем он напал на патруль? Посчитал, что мне угрожает опасность? Или так думал заказчик, поручивший меня охранять? Возможно и то, и другое, но… Охранять ли? Откуда вообще взялся этот малый? Вроде бы, у меня нет могущественных друзей, способных нанять столь умелого мастера. Сэйдисс? Нет, ни в коем разе: во-первых, лишние траты, во-вторых, есть договоренность, согласно которой никто из нас прямо не вмешивается в жизнь другого. Окольными путями – пожалуйста! Но чтобы взять и нанять телохранителя… Бред. Тогда кто?
Принцесса? Маловероятно, особенно сейчас, когда ее высочество в расстроенных чувствах и мыслях. Только если раньше успела позаботиться. Нет, вариант не проходит: до отъезда из Нэйвоса Сари намеревалась проводить время в обществе меня и скорпа, следовательно, лишний охранник не требовался.
Хорошо, зайдем с другой стороны. Что, если этот убийца все же был послан Подворьями? Но почему не собирался убивать, а напротив, порывался помочь убраться в безопасное место? Чтобы без спешки сделать свое черное дело позже и в более удобных декорациях? Возможно, только… Даже звучит глупо. Нет, Подворья здесь ни причем.
Остается лишь одна правдоподобная версия, признаться, очень тревожная: есть человек, который во мне заинтересован. И это человек готов сделать все, только бы заполучить меня в целости и сохранности для… А вот, для чего, и подумать страшно. Лучше бы речь шла просто о смерти. Кто-то желает мне отомстить? Но я не наживал врагов. Не успел нажить, потому что как Заклинатель не дожил до совершеннолетия и свободы действий, а как обычный человек… Где мне было их наживать? Родственники Салима или Дьясен? Вряд ли. И все же…
Ладно, попробую сменить тему размышлений, а то сон окончательно расхочет ко мне являться. Например, вспомню об устроенном передо мной (и с моим участием) показе магического целительства: любопытное и своевременное подтверждение полученных в Академии знаний по взаимодействию типов людей с Потоком.
Неодаренные попросту пропускают Поток через себя, не замечая его и, в свою очередь, не замеченные им. Поэтому чистых  неодаренных обнаружить по возмущениям Потока невозможно: проще увидеть глазами, услышать ушами дотронуться или попробовать на вкус. Полуодаренные столь же прозрачны для струй Силы, за небольшой оговоркой: не во время плетения заклинаний. Впрочем, материальное тело плетельщика вкупе с духовным наполнением все равно никоим образом не задерживает струи. А вот taites как раз становятся заметны в Потоке: и в момент нанизывания, поскольку меняют свою собственную структуру, и в момент замыкания кольца заклинания, то бишь, изменения свойств отдельно взятого участка пространства.
Одаренные же – совсем другое дело. Они подобны берегу, на который накатываются волны: большая часть принесенных течением вод уходит обратно, унося частичку тверди, но какие-то капли просачиваются в песок и остаются. Поэтому обнаружить одаренных легче легкого, и самые опытные и умелые из магов тратят большую часть своих сил, именно пряча могущество, а не волшебствуя напропалую. Правда, как стало ясно из объяснений скорпа, впитывание Силы превратилось для магов из занятного свойства в жестокую необходимость. Впрочем, подобное происходит и в обычной жизни, если начинаешь придавать больше значения какой-то вещи в ущерб всем прочим, а одаренным показалось, что увеличение ниточек, связывающих с Потоком, приведет лишь к росту возможностей. Разумеется, маги начали всеми правдами и неправдами добиваться исчезновения предусмотрительно возведенной природой преграды… Добились на свою голову. Разрушили рубеж зависимости, но вместо господ стали рабами Силы. Правда, уверен: ни один из одаренных не пожелает возвращаться на свободу, потому что это будет означать отказ от могущества. А всего-то и было нужно – на развилке свернуть в другую сторону… Как и поступили Заклинатели. Они не пожелали становиться жадными берегами. Они стали… струями того же Потока. 
Заклинатель не берет взаймы и не крадет Силу у внешних источников, а рождает Поток в себе самом. Изначально это поток мыслей, но при желании можно научить вполне осязаемое и кажущееся незыблемым тело плавиться и течь согласно воле сознания. А когда струи внутреннего хаоса встречаются с хаосом внешним, начинается игра , в которой возможно все, что пожелается. Нужно твердо помнить лишь одно: хаос имеет весьма капризную особенность. Разрастается, пока игра не будет остановлена твердой волей одного из игроков. Поэтому рукотворные ураганы во сто крат опаснее природных, а Заклинатели крайне редко пользуются своим могуществом. Что представляет собой буря, зародившаяся посреди океана и набросившаяся на побережье с жадностью стаи некормленых псов? Это Хаос играет сам с собой. Но такие игры скучны и быстро надоедают, потому любой шторм рано или поздно заканчивается. Зато когда у Хаоса появляется партнер по игре, именно на него и возлагается священная обязанность следить за… Да, именно за Порядком! Точнее, за соблюдением равновесия. Следить, чтобы игрушки не ломались, а по окончании игры бережно собирать их и укладывать в сундук – до следующего раза. Впрочем, мне ли вспоминать об играх и игроках?
Присматривающий за мной целитель – какого он ранга? Скорее всего, Творящий, но явно не первой и не второй ступени, если уже способен ловить отдельную струю Потока и направлять ее силу в соответствии с надобностью. Что он сделал? Всего лишь заставил мое тело жить немного быстрее. Слава богам, на крохотном участке, а не повсеместно: чем быстрее живешь, тем скорее умираешь, верно? Кстати, именно корявые руки целителей во время Болотной войны загубили множество солдат, в том числе и моего отца. Насколько можно судить по скупым рассказам бывших соратников, собравшихся на похороны, он получил ранение в грудь, а кто-то из полковых магов, недолго думая, чтобы вернуть бойца в строй, ускорил жизнь его легких. Заставив исчерпать отпущенный природой запас сил в считанные годы. Встретить бы этого умельца, да пообрывать ему… Нет, не руки. Кое-что другое, дабы не плодились новые безголовые одаренные.
Надеюсь, Галчонок таковым не станет. Впрочем, на войне существует любопытное словечко. Приказ. И будь ты хоть трижды сочувствующим и соболезнующим, если нужно за полдня поставить на ноги сотню людей, хоть в лепешку расшибись, а будь добр исполнить. Соответственно, чем меньше времени на лечение, тем неряшливее оно будет проведено, и винить, пожалуй, некого…
Йох-хо! Наконец-то понял, почему ранги, получаемые одаренными, называются именно так! Творящие творят глупость, начиная увеличивать свою зависимость от Силы. Созидающие созидают заблуждение, укрепляя связи с Потоком. Владеющие же беспредельно владеют совершенным безрассудством, щедро распространяя его вокруг себя и заражая других. Вот где корень зла кроется! Нужно просто истребить всех Владеющих, а с прочими всегда можно будет договориться. Наверное. Может быть.

***

Двенадцать дюжин и десять баранов. Двенадцать дюжин и одиннадцать баранов. Двенадцать дюжин и двенадцать… Тринадцать дюжин. Тринадцать дюжин и один баран. Старый, больной, шкура с пролысинами, непременно грязно-рыжая, рога пообломаны, на одном глазу бельмо, прихрамывает сразу на все ноги. Да, именно такой. Вижу, как наяву, но засыпанию сие милое видение не способствует. Хочется застонать, вот только, особого смысла в выпускании из груди воздуха, сопровожденного напряжением голосовых связок, не имеется: положения не облегчит, а лишние усилия приложить заставит.
Хуже самого ранения только выздоровление после оного. Все, зарекаюсь: больше никаких приемов внутрь колющих или режущих предметов. Лучше умереть, чем лежать и тщетно набираться терпения на все время, потребное для заживания прорезанных тканей. Пожалуй, я бы даже согласился на боль. Да, согласился бы: она успешно отвлекает от раздумий, заставляя сосредотачивать внимание на себе. И уж конечно, если бы мне требовалось тщательно выбирать позу для сна, я успел бы устать и забылся бы крепким и относительно здоровым сном. Так нет же! Печать, будь она трижды благословенна, получив задарма глоток Силы и урвав несколько лишних капель, рьяно принялась за дело, порученное ей с момента пробуждения в человеческом теле. Приступила к поправке моего здоровья, правда, своими методами, мягко говоря, бесцеремонными.
Началось все с онемения места раны и прилегающих к нему тканей. Хорошо хоть, граница между все еще чувствительными и совершенно бесчувственными участками тела была расплывчатой, иначе все ощущения говорили бы о том, что в груди у меня – деревянная заплата. С одной стороны, оно и к лучшему: можно крутиться в постели, как душе угодно, не опасаясь приступов боли. С другой стороны, удовольствия не получаешь, каким бы боком ни повернулся – утверждение, доказанное попытками снова уснуть после неожиданного пробуждения посреди ночи. Закончилось дело тем, что я уныло уставился в потолок, лежа на спине, и начал считать баранов. Начал, разумеется, с самого главного барана. С себя.
Правда, пока что результат оправдывал совершенные действия, несмотря на их глубочайшую нелепость с точки зрения здравомыслящего человека. Я жив? Жив. И состояние моего здоровья с каждым часом улучшается. Если Подворья отправили убийц вслед за уводившим меня патрулем, то должны были получить известие о нападении и предположительной гибели приговоренного. Надеюсь, так и было на самом деле: тогда у меня появляется запас времени. Но даже если забойщики задержались на месте убиения дольше, чем рассчитываю, и узнали, что я в силу тщательно спланированной случайности остаюсь среди живых, все равно. Ранение на вид выглядело очень дурно, и любой лекарь при первом осмотре дал бы мне шансов выкарабкаться пяток из ста, не больше. Стало быть, Подворья должны чувствовать себя спокойно и уверенно. А как поступает уверенный человек? В первую очередь, не торопится. Ну, по крайней мере, я бы не торопился.
Хорошо, а что дальше? Рано или поздно рана затянется, следствие завершится, и мне придется возвращаться домой. Домой… Аглис меня задери! Если убийцы назначат встречу на это время, лучше мне не добраться до мэнора, потому что как только шагну за ворота, под ударом окажутся все, кто живет в Келлосе. Или я слишком плохо думаю о Подворьях? Говорят, «пастухи» строго придерживаются кодекса чести. Правда, своего, а не придворного или рыцарского, а значит… Ладно, оставим право на существование обоим вариантам. Благоприятному: охота за одним зверем. И неблагоприятному: травля всего выводка. Никогда не любил охоту, а теперь и подавно не смогу полюбить…
Если бы еще так пить не хотелось! Длинноволосая сволочь вылила всю воду из кружки, а целитель не удосужился принести новую порцию питья, видимо, посчитав свое зелье достаточным и для лечения, и для утоления жажды. В горле совсем пересохло… Нет, пока не получу хоть несколько капель воды, покоя не обрету. Знать бы еще, где в этом заведении можно найти воду.
Вставание с кровати заняло по меньшей мере две минуты: сначала я сел, помогая себе правой рукой, и несколько вдохов привыкал к вертикальному положению корпуса, что оказалось довольно трудным делом ввиду ограниченной чувствительности левой половины тела. Потом спустил ноги на пол (холодный и занозистый), пошарил ступнями в поисках шлепанцев. Нашел, заполз пальцами в валяную шерсть. Ногам стало гораздо уютнее. Выдохнул. Вдохнул. Оперся рукой о край кровати (твердый, что замечательно для поддержки, но мало приятно для лежания). Встал. Подождал, пока голова перестанет кружиться, сделал шаг и…
Напоролся на что-то не слишком большое, облюбовавшее стоящий рядом стул. А вслед за шорохом и скрипом сдвинутого с места предмета мебели раздалось удивленно-недовольное:
– Ты куда собрался?
– Э…
Щелчок пальцев. Вспыхнувший на уровне моей груди «светлячок» позволил в деталях рассмотреть лицо целителя. И детали свидетельствовали о двух вещах. Первое: Галчонок, в отличие от меня, счастливо спал, хоть и сидя на стуле. Второе: мои ночные поползновения мага явно не устраивали. Жаль, раньше его не заметил. Впрочем… Я и не старался разглядывать обстановку комнаты. По очень простой причине: хоть в ночном небе и висела близкая к самому круглому своему состоянию луна, из-за вычурности архитектурного чудовища, приютившего лазарет, в окно моей комнаты бледные лучи попадали под углом, задевая лишь кусок стены, противоположной той, у которой стояла кровать.
– Тебе нельзя вставать.
Ну да, нельзя. Помню.
– Видишь ли, мне очень хочется пить. Не подскажешь, где можно раздобыть глоток воды?
Галчонок потянулся, разминая плечи. 
– На кухне, конечно. Только это в другом крыле, далековато для тебя.
– Предлагаешь до утра умирать от жажды?
– Нет, конечно.
Он задумался, поигрывая «светлячком», вставленным в браслет. Когда стало ясно, что ожидание грозит затянуться, пришлось делать ход самому:
– Я не вправе ни приказывать, ни просить, но, может быть, ты можешь оказать мне услугу и сходить за водой?
– Могу.
Ни малейшего движения. Ни тени попытки оторвать задницу от стула. Смотрю на целителя с надеждой, плавно переплавляющейся в недоумение:
– Есть трудности?
– Да.
Немногословен, и это хорошее качество, не спорю, но не сейчас.
– С ними можно справиться?
– Не знаю.
Хочет свести меня с ума? Что ж, парень на верном пути. Только я не расположен шагать с ним бок о бок:
– Зачем ты вообще здесь сидишь?
– Жду.
– Чего?!
– Не кричи!
– Какой крик? Я же шепотом спросил. А кстати… – Осенило меня: – Почему мы оба шепчем?
– Потому. Ночь на дворе, все спят.
Он умолк, словно предлагая мне прислушаться к доказательствам своих слов, предоставленным самой природой. В наступившей тишине портьеры воздуха раздвигало только наше дыхание и… Прерывистое шуршание в коридоре, подозрительно похожее на шаги, но не стражника, скажем, совершающего обход, а человека, скрывающего свое присутствие. 
Шурх. Тишина. Шурх. Тишина. Мы с целителем переглянулись, и он, осторожно поднимаясь со стула и направляясь к левой стороне двери, кивком предложил мне занять место справа от прохода. Свет погас. Я прижался к стене, невольно ловя себя на мысли: играем, как мальчишки. А ведь дело может оказаться серьезным…
Короткий тихий скрип поворачивающейся на петлях двери. Тишина. Осторожное нажатие, пропускающее в комнату холодный воздух из коридора и чью-то фигуру. Но у меня не было никакой возможности рассмотреть пришлеца: мешала дверь, а Галчонок и не собирался тратить время на ерунду вроде предварительного наблюдения.
Ослепительно вспыхнувший «светлячок» дополнился торжествующе-командирским:
– Стоять смирно! Докладывать по форме!
Решив подыграть целителю, я, видя, что пришлец зашел в комнату дальше, чем было удобно для немедленного отступления, захлопнул за спиной вошедшего дверь. Видимо, именно стук, возвестивший о возникновении преграды, отрезающей путь назад, и подхлестнул незнакомца: темная фигура в два прыжка бросилась к окну. На третьем прыжке правая рука любителя ночных прогулок описала полный круг, не просто оставшийся размытым свечением висеть в воздухе, а устремившийся навстречу оконной раме и вонзившийся в нее, как нож входит в масло. Грохота не было. Пока незнакомец не достиг окна: только тогда оно вместе с куском стены выпало во двор.
Обломки дерева, стеклянное крошево и каменная пыль облаком окутывают пришлеца, перескакивающего через бывший подоконник. Звук падения. Быстрый топот. Вдох, и над лазаретом снова повисает тишина.
– Ма-а-ать… – выдыхает Галчонок, восхищенно оглядывая руины комнаты.
– И мать ее, – добавляю я.
А на беззвездном небе наступившей темной ювеки, теперь уже не скрытым замороженным стеклом, третьим участником содержательного разговора ехидно оскаливается луна.

Нить десятая.

Делая выбор
Между шагом и бегом,
Будь готов к прыжку.

Ее было слышно с первого шага по коридору лазарета. С того самого момента, как поднялась на лестничную площадку второго этажа.
– Если я сейчас войду и увижу, что все разрушения сводятся к покосившейся прогнившей балке, произошли не по злому умыслу нарушителя закона, а по недосмотру вьера, следящего за состоянием казенного имущества, клянусь, вы пожалеете, что разбудили меня среди ночи и вытащили из постели, которую нам с любимым мужем только-только удалось согреть! Вы будете жалеть долго, искренне, заливаясь горючими слезами и умоляя о прощении, которого не заслуживаете. И которое не получите! Все ясно? – На повышенных тонах и с осознанием полного права быть недовольным тараторил женский голос.
Мужской голос, хриплый и несколько сконфуженный, оправдывался:
– Не извольте серчать, hevary, мы ж никогда в жизни… да чтоб по пустякам… постель – оно вообще, дело святое… а любимый муж так и вовсе…
Последние слова оказались несомненной ошибкой, потому что женщина переспросила, резко охлаждая тон до полного замерзания:
– Что-что вы хотите сказать о моем супруге, милейший?
Дальнейшие речи мужчины, сопровождавшего новую участницу ночного переполоха на пути к месту возникновения оного, состояли только из беканья и меканья. Даже переступив порог, стражник, дородность которого указывала на явное отсутствие в распорядке службы пробежек по городу, не решился произнести что-то осмысленное: указал на дыру в стене рукой, шагнул в сторону, освобождая проход, и застыл рядом с дверью, силясь придать себе вид готовности исполнить любой приказ. Впрочем, вошедшая следом женщина заслуживала и большей почтительности.
Не слишком высокая, но способная легко заглянуть в глаза мужчине среднего роста, тонкокостная, подвижная и порывистая: подбитый длинноворсным мехом плащ слетел с широких плеч на подставленные руки стражника в тот же миг, как серо-синие глаза пришелицы расширились, взглянув на развороченную стену. 
Привычно-ловкое движение рук, собирающих волну каштановых волос витками и закалывающих полученный пучок костяной шпилькой, в прежней жизни явно бывшей лекарским инструментом для определения глубины ран. Стремительные шаги к центру комнаты. Столь же стремительная остановка. Засучивание правого рукава плотной рубашки с целью освободить для обозрения широкий наборный браслет из бусин. Удивленно цокнувший язык. Минута раздумий без малейшего шевеления, потом резкий разворот к сидящим на кровати и кутающимся в одно одеяло очевидцам. То бишь, к нам с целителем.
– В котором часу все случилось?
Мы дружно открыли рты, но первым ответил стражник, решивший выслужиться и тем самым сгладить неосмотрительно произведенное нелестное впечатление:
– Аккурат после третьего звона, hevary!
Женщина сдвинула брови, соорудив на высоком лбу поперечную морщинку, и продолжила начатый еще в коридоре разгром:
– Зачем же этих бедолаг до сих пор морозите?
– Дык, они ж свидетели. Положено! – Вытянулся по стойке «смирно» стражник.
– Хорошо хоть, не покладено, – окинув нас сочувствующим взглядом, тихо заметила женщина. – Собственно, свидетели мне пока не нужны: подозреваю, что в комнате было темно, а все действо заняло считанные вдохи, поэтому вряд ли можно будет добиться связных описаний происшествия. Можете отправляться спать, мальчики… или согреваться. Как сами решите.
Я ничего не имел против столь щедрого и уместного предложения, но Галчонок думал иначе, потому что оскорбленно вскинулся:
– Откажетесь от помощи мага?
Теперь полукружья густых бровей пришелицы приподнялись, меняя морщинку с поперечной на продольную.
– Мага? Извольте доложить по форме: имя, звание, обязанности.
Целитель соскочил с кровати, оставляя одеяло в полном моем распоряжении, выпрямил спину, подражая стражникам, и гордо сообщил:
– Таббер со-Ренн, тэр Плеча опеки. Обязанности: забота о благополучии пострадавших.
Всего лишь тэр? Ох, парень, зря ты это сказал: сейчас тебя научат уму-разуму.
Конечно, я сам немного смыслю в дознаниях по нарушениям закона с применением магических изысков, но за время обучения в Академии не раз слушал рассказы наставников, обожавших разбирать те или иные структурные особенности заклинаний на примере преступных деяний. Догадываюсь, что оные примеры служили по меньшей мере двум целям: живописали скучную теорию и одновременно отбивали у слушателей охоту поступать так же, как в свое время поступили незадачливые преступники. Проще говоря, если в подробностях знаешь, каким образом находятся следы самой изощренной магии, не будешь стремиться ее применять. Или будешь. Если уверен в себе и изворотлив. Но это уже другая история с другими действующими лицами, а Галчонок, и правда, не подозревает, какую глупость только что совершил.
Дело в следующем. Маги, творя заклинания, действуют почти неосознанно, не строя в уме цепочку мысленных шагов от начала до окончания волшбы. Просто знают: нужно сделать так, так и еще вот так. Поэтому от одаренных немного толку, если требуется пройти обратный путь – от результата магии к ее истокам.
Женщина выслушала доклад внимательно, ни в единой черточке лица не отразив впечатление от слов юноши, приберегая все насмешки на ответную тираду:
– Позвольте и мне представиться: Ронна ад-до Шэйн, старший тоймен Плеча дознания. Занимаюсь определением качеств и происхождения примененных при нарушении закона магических средств. Занимаюсь уже семь лет, с неизменным успехом, о котором вы можете получить представление, справившись в архиве управы.
Семь лет копания в магических следах? Пожалуй, она и впрямь имеет право задирать нос. Хотя бы потому, что до сих пор жива и здорова. Но Галчонок не принял к сведению любезное изложение чужих заслуг:
– Природный маг всегда лучше разбирается в заклинаниях, чем тот, кто не…
Слава богам, у юноши хватило ума не продолжать. Женщина тоже оценила запинку, свидетельствовавшую о попытке опомниться, но лишнего снисхождения к сложившемуся о выскочке мнению добавлять не стала.
– Чем тот, кто не умеет колдовать? Возможно. Что ж, heve природный маг, тогда сделайте милость и помогите в расследовании. К примеру, опишите качества примененного заклинания, внутренние и внешние, в какой точке оно получило приказ к исполнению, каким образом проводилась фокусировка и… Собственно, что это было за заклинание. Спрашивать, какой маг занимается составлением подобных ему, не буду: вряд ли вы широко посвящены в дела своих собратьев по ремеслу, если вместо содержания собственной лавки прислуживаете в лазарете нашей управы.
Слова Ронны ни в коем случае не были оскорблением, но Галчонок предпочел обидеться, а не задуматься над ними. Впрочем, на перечисленные вопросы у целителя все равно не было ответов. Женщина-дознаватель вежливо выдержала паузу, оставляя возможность для восстановления поруганной магической чести, потом снова вернула свое внимание к окну. Бывшему. А мне почему-то стало немного стыдно. Наверное, из-за неспособности непосредственных участников происшествия разобраться, что же произошло на самом деле, и вынужденных обращаться за трудоемкими услугами к разбуженной посреди ночи женщине. Но помимо стыда не вовремя напомнила о себе еще и профессиональная гордость, требовавшая слова. И уж перед этой настырной красоткой устоять оказалось совершенно невозможно!
Я кашлянул. Дознаватель, не глядя, махнула рукой:
– Сказано же: идите, грейтесь! Неужели непонятно?
– Простите мое вмешательство, hevary: возможно, кое-какие сведения о примененном заклинании могу сообщить я. По моим представлениям, неизвестный ночной гость воспользовался заклинанием, сгущающим воздух и создающим сильное давление, а фокусировка была произведена кольцеванием области с помощью собственного тела. Проще говоря, он задал периметр кончиками пальцев.
Резкий поворот на каблуках высоких сапог. Взметнувшиеся полы длинной вязаной туники. Сузившиеся зрачки сине-серых глаз.
– Вы это видели.
Не вопрос, а утверждение.
– Взмах руки? Да. И вынос куска стены, разумеется.
– А как насчет остального? Откуда такая осведомленность?
– Я проходил обучение в Академии, hevary. Звезд с неба не хватал, но кое-что все же запомнил.
– Чей курс? – быстро спросила Ронна.
– Heve Фойг. Два с половиной года.
Она кивнула:
– Взаимно. Четыре года.
Я уважительно пожал протянутую мне руку: выдержать присвистывающего на каждом слове и крайне требовательного наставника было крайне сложно в течение и одного года. Мне сей подвиг удался исключительно по причине тогдашнего предельно равнодушного отношения к жизни, к тому же, опыт борьбы с придирками Сэйдисс не прошел стороной, привив терпение и научив очень простой мудрости: все когда-нибудь заканчивается. Вот и брюзжание Фойга закончилось, едва старикан верно определил причину, приведшую меня в Академию. Шибко заинтересованных, так же, как и откровенных лентяев, наставник не жаловал, отдавая предпочтение ученикам, корпящим над теорией заклинаний в силу внешней необходимости. Надо сказать, в его рассуждениях на сей счет было здравое зерно. Лентяев учить бессмысленно, поскольку они все равно пропускают науку мимо ушей. Те, кто лезет в глубины науки, преследуют свои тайные цели, стало быть, не нужно им помогать: если хотят, сами всего добьются, а потворствовать будущим интриганам и разрушителям негоже. И только те, кто учится из-под палки и потому, что должны учиться, способны принести истинную пользу самим себе и государству.
Вынырнув из воспоминаний на миг раньше меня, Ронна спросила:
– Только общий курс слушал?
– Можно сказать, да. Потом перешел к Палесу, на «прикладные цепочки».
– Умеешь плести?
– Немного.
Женщина улыбнулась:
– Ну, судя по всему, долбежку Фойга ты забыть не успел!
Искренне удивляюсь:
– Неужели, угадал?
– Почти. Я и сама примерно так думаю, но, конечно, потребуются уточнения… А в целом, все верно: обыкновенная «формовка». Правда, крайне неряшливая.
Высказываю свое объяснение:
– Торопился.
Ронна задумчиво поводит подбородком.
– Возможно. Но торопливость – первый признак расхождения планов и реального течения событий. Гость не собирался покидать лазарет в спешном порядке, тем более, через стену, но в то же время, был готов к подобным действиям.
Рассуждения дознавателя, свободные от впечатлений и отвлеченные от личных переживаний, помогли моим мыслям собраться вместе и путем всеобщего, равного и открытого голосования определить правильную версию ночного происшествия: приходили за мной. Убийца, нанятый Подворьями. Но как скоро, аглис их всех задери! Не стали тратить время зря, и как только вступила в права темная ювека, начали атаку? Ох… А я думал, есть день-другой на передышку. Ошибался. К тому же, ошибался вдвойне, полагая себя в безопасности под крылышком покойной управы. Нет, Тэйлен, придется полагаться лишь на себя самого, а для этого нужно поскорее вернуться в мэнор. Хм, «поскорее»… Чем проще план, тем сложнее обычно его выполнить.
– Ладно, мальчики, мне нужны тишина и покой, так что, попрошу всех на выход, – объявила Ронна, милостиво выделяя меня: – Можешь остаться, если хочешь.
И все же, каким бы заманчивым ни казалось предложение воочию увидеть работу дознавателя, качаю головой:
– Простите великодушно, hevary, но я бы предпочел крепкий сон после, если позволите, крепкого напитка.

***

Нет ничего лучше подогретой медовухи и лавки рядом с не успевшей остыть печью: прихлебывать горчащий напиток и нежиться в тепле так приятно… Если, конечно, с противоположной стороны стола на тебя не смотрит похожий на галку молодой маг с круглыми глазами, полными немого укора.
Поймав мой недоуменный взгляд, целитель (носящий имя Таббер, как явствовало из недавнего доклада вышестоящему чиновнику) угрюмо опустил подбородок еще ниже и процедил сквозь зубы: 
– Смейся, смейся… Спелись с ищейкой, вывозили в грязи… Смейся!
«Смейся»? Что он имеет в виду? Посчитал гримасу, кривящую мои губы, похожей на улыбку? Какая глупость! Мне сейчас по положению дел больше плач подходит, а не смех. Хотя… Улыбнуться тоже можно. Необыкновенной везучести, благодаря которой убийца бежал, даже не приступив к исполнению заказа. Но прежде, чем веселиться или скорбеть, надо узнать главное. Причину. Иначе умру от любопытства.
– Извини.
Он фыркнул, опуская нос в свою кружку медовухи, нелюбезно, но почти безропотно приготовленной сонным поваром, подобно Ронне не изъявившим радости от несвоевременного пробуждения.
– Над тобой никто и не пытался смеяться.
– Правильно, не пытались. Обсмеяли, и все.
Сомнение – вещь полезная, но нельзя позволить ей превратиться в заблуждение, верно?
– Ну, если быть совсем уж честным, ты сам нарвался. Нечего было спорить с hevary дознавателем.
– Я не спорил! – Вздрогнули от движения головы черные вихры. – Я хотел… Нет, предлагал…
– Так хотел или предлагал? Во второе не поверю: предлагают иным тоном и в иных выражениях. Значит, хотел. Выслужиться?
Галчонок посмотрел на меня исподлобья.
– Это что, грех?
– Ни в коем разе. Просто путь, как мне кажется, выбран не совсем удачный. Может быть, тебе стоит совершенствоваться в целительстве, а не мешаться под ногами у Плеча дознания?
– Не тебе решать!
Соглашаюсь:
– Конечно, не мне. Только ты-то сам знаешь, к какому делу имеешь склонность?
– А зачем это знать?
Хороший вопрос. Действительно, зачем? Много мне помогло мое детское знание предначертанного пути Заклинателя Хаоса? Ни капельки. Хотя именно «капли» урвали ощутимую часть уже прожитой жизни и собираются примерно так же поступить с будущей. Если она будет. Но вряд ли с парнем случится беда, похожая на мою, следовательно, его судьба пока обладает гибкостью, необходимой для совершения поворота. В лучшую сторону.
– Затем. Чтобы зазря не трепыхаться.
– Можно подумать, все так просто!
– Не все. И не просто. Но для потомственного мага последнее дело – поступать на службу в городскую управу.
И тут он не выдержал, выпустив всю боль, накопленную, похоже, не за один день, глухим и надрывным:
– Да ты-то что можешь об ЭТОМ знать?! 
Вообще-то, знаю и довольно многое. Почти все. Знаю, что даже среди «своих» на одаренных, не сумевших обзавестись свободным доступом к источникам Силы, смотрят, как на людей ничтожных, беспомощных и бесполезных. О, разумеется, в глаза никто не посмеет высказать упрек магу, вынужденному довольствоваться местом служки в управе! Его будут жалеть, всячески подбадривать, одновременно беззвучно вознося хвалу богам за собственный достаток. Сэйдисс любила приводить в качестве примера неуемной жадности именно таких, «продавшихся» магов. Правда, теперь понимаю: не только и не столько жадность заставляет одаренных, по их мнению, унижаться. Без Потока они попросту не смогут жить, значит, во главе всего находится страх смерти, и это поистине печально. А кроме того, не заслуживает укора.
– Извини еще раз. Я… плохо подумал и сказал не то, что хотел.
– Нет, именно то! Ну давай, продолжай! Назови меня неудачником, неумехой, бесталанным голодранцем! Раз уж начал, не останавливайся, добивай!
Ой-ой-ой. Сам того не желая, сорвал корку с едва запекшейся раны, а в отличие от целителя, приводить все в порядок быстро и безболезненно не умею. Но попробую:
– Ты предложил сразу столько всего… И не выбрать. Придется рассматривать варианты по очереди. На голодранца ты не тянешь: даже тэру платят жалованье, вполне достаточное для сытой жизни. Бесталанный? Неумеха? Опять мимо: дырку в моей груди ты заштопал очень даже умело, не вмешивая в дело лишние ткани. Остается последнее. Неудачник. Прости, но о твоей жизни я не осведомлен, поэтому не вправе делать выводы. Еще предложения поступят?
Галчонок отвернулся и буркнул в сторону:
– Именно, что не осведомлен.
– Так исправь положение! Расскажи. А я послушаю. И если все действительно плохо…
– То что? – Посмотрели на меня со странным смешением надежды и отчаяния круглые глаза.
– Вынесу вердикт и отправлюсь в постель с чувством исполненного долга.
Самым трудным было не улыбаться и не делать слишком напряженное и серьезное лицо, а оставаться доброжелательным и в меру настойчивым, чтобы расположить парня к разговору. К тому же, если честно, мне было немного страшно закрывать глаза сегодняшней ночью. Вдруг убийца вернется? Тогда хотя бы увижу, в каком наряде пожалует смерть.
– Я пошел в управу, потому что у меня не было выбора.
– Это как раз понятно: от хорошей жизни плохую не ищут.
Он помолчал, тяжело вздохнул и признался:
– У меня была лавка в городе.
Ничего себе новость! Владел личным выходом к Потоку и оказался в управе? Вот где настоящие чудеса! А вы говорите «магия»…
– Что значит «была»?
– То и значит, – нахохлился Галчонок. – Отобрали.
– Разве такое возможно? Ведь лавки передаются наследникам только одного рода.
– Если наследники признаются достойными.
Вот как? Интересное известие. Значит, помимо правил жизни ортисов, установленных властью императора, имеется еще и свод законов, действующий среди магов?
– Чушь.
– Если бы… Когда принимаешь наследство, должен доказать свои права. Отец умер почти два года назад, еще до моего совершеннолетия, и лавкой управлял мой двоюродный дядя. Заодно и меня учил… А месяц назад, когда мне исполнился двадцать один год, устроили экзамен. Который я не выдержал.
– Что-то сложное надо было сделать?
– Провести показательное извлечение . И еще мелочи всякие, до кучи.
Чтобы маг да не совладал с Потоком? Не поверю.
– У тебя не получилось извлечение ?
– Получилось, – признал Галчонок. – Но втрое хуже, чем полагалось для новичка.
Вообще, занятно: маги не просто дерутся за места, пригодные для создания ортисов, но еще и постоянно наблюдают за уже освоенными с целью… Захвата у противников послабее. А я-то думал, магические лавки неприкосновенны и переходят от отца к сыну.
– И?
– И меня признали недостойным.
– А что сказал дядя?
– Дядя? – Он на мгновение задумался. – Пожалел, конечно. Предлагал остаться.
– Постой! «Предлагал»? Значит, лавка перешла к нему?
– Ну да. Как к ближайшему родственнику, подтвердившему притязания.
– А ты? Ушел?
Галчонок брезгливо сморщился:
– Прислуживать деревенскому знахарю в доме, построенном родным дедом? Лучше управа!
– Но ведь и здесь предстоят экзамены. Рассчитываешь справиться?
Взгляд, тоскливо перескочивший со стола на желтовато-белые костяшки стиснутых кулаков:
– Справлюсь. И потом… Ты же сам сказал: у меня получается!
Позволяю себе улыбнуться:
– И верно. Получается. Очень даже недурно.
– Вот! – Он примерился и одним глотком осушил остатки медовухи. – А раз получается, то меня надо слушаться и отправляться спать!
– Уже иду. Кстати… Ты потому и ночевал в лазарете?
Галчонок пожал плечами:
– А куда мне было идти? Дома-то нет. Хорошо хоть, отсюда не гонят.
– Но совсем необязательно было спать на стуле. Или я ошибаюсь? Зачем ты дежурил ночью у моей постели?
Смущенно потирает левое ухо.
– Да так… Хотел кое-кого словить.
– И кого же?
– Да надзорных этих. Ты же сам сказал, что они могут вернуться, вот я и решил: застану их еще раз в лазарете без разрешения, и тогда уж точно смогу прижать!
Надо же… Впрочем, настырность молодого мага спасла мне жизнь. Точно так же несколькими часами ранее поступило его мастерство. А за двойную услугу грех не заплатить сторицей. Осталось только собрать нужную сумму.
Говоришь, втрое хуже справился с экзаменом, чем полагалось? Что-то тут нечисто, парень. По умению обращаться с Потоком ты находишься по меньшей мере на третьей ступени ранга Творящего, и неудача на экзамене не просто кажется странной, а вопиет, требуя справедливости. И ее вопли успешно сливаются в хор с голосами моих собственных проблем.

***

Мерное металлическое шуршание. Плохо причесанная шерстяная нитка в сухих, морщинистых, но все еще уверенных пальцах. Теплый платок на полных покатых плечах. Кудрявый пух невесомых седых волос и умиротворенный взгляд серых, как пепел, глаз, лишь на мгновение оторвавшийся от вязания, когда я вошел в гостевую комнату после вежливого стука и оживленного: «Заходите, заходите, юноша, не подпирайте дверь!».
Когда Галчонок после утренней перевязки сказал, что меня желает допросить вьер Плеча дознания, в мыслях начали роиться какие угодно образы, но только не пожилой женщины, больше всего на свете похожей на добрую и заботливую бабушку. Поэтому, шагнув через порог и увидев, чьи атаки мне предстоит отражать, я удивился. Но, пожалуй, меньше, чем должен был, и это не укрылось от женщины, споро вывязывавшей пятью спицами разноцветный носок, судя по размеру, предназначавшийся ребенку. Наверное, одному из внуков. Потом мне стала заметна почерневшая от времени бляха, покоящаяся между затейливыми швами платья на некогда пышной, а теперь тяжело повисшей груди, и удивление окончательно признало свое поражение.
Так вот, заметив мое спокойное поведение, вьер усмехнулась петлям, нанизанным на спицы, и пригласила:
– Присаживайтесь, юноша! В ногах правды как век назад не было, так и сейчас не прибавилось. 
Думаю, мое обустройство на стуле было необходимо женщине исключительно, чтобы смотреть глаза в глаза, а не задирать голову вверх. К тому же всегда оставалась возможность самой встать и нависнуть над допрашиваемым по обыкновению всех дознавателей. Но как бы то ни было, я сел, постаравшись с удобством устроить пятую точку на ничем не обитом деревянном сиденье.
А вьер тем временем продолжила то ли сетовать, то ли размышлять:
– Прыткая молодежь нынче… Еще во времена моей юности сто раз думали прежде, чем измыслить какую забаву, а теперь: сказано – сделано. Только работы старым костям прибавляют и прибавляют. Никакого почтения к летам, ну ровным счетом никакого…
«Молодежь»? Это наверняка обо мне. Хорошо бы еще было узнать, какая «забава» так расстроила старую женщину, но если буду сидеть и благоговейно внимать ворчливому бормотанию, только потеряю время, а времени-то у меня – кот наплакал, пес вылакал.
– В чем же перед вами провинилась нынешняя молодежь, hevary?
– И этот, только посмотрите, прыткий да скорый… Знаете, юноша, как в народе говорят? Не торопись шагнуть в лужу, если не хочешь ноги мочить.
– Когда сапоги справные, и по луже пройтись не страшно. А еще можно так шагнуть, что брызги долетят до тех, кто медлит. Долетят да запачкают…
Движения рук замедлились ровно на вдох, потом петли снова начали прыгать со спицы на спицу, в попытке угнаться за нитью.
– Прыткий это полбеды, смелый – еще половина, а вместе цельная напасть получается. Как думаете, юноша?
– До цельности, пожалуй, кое-какой мелочи не хватает.
– И какой же?
– Толики глупости: когда напор и решительность не на ту дорогу сворачивают, беда и приходит.
Женщина положила вязание на колени, в складки свободного домашнего платья, расшитого по подолу тонкой полоской цветов.
– Раз так, юноша, то у меня прямо камень с души скатился, потому что в ваших поступках есть все, душе угодное, но только не глупость.
Хотя и предполагаю ответ до мельчайших подробностей, все же спрашиваю:
– В каких именно поступках?
Вьер серьезнеет и начинает перечислять, словно читая отчет о проведенном следствии:
– Восьмого дня третьей ювеки Ока Аурин в игорном доме квартала Медных столбов тойменами Плеча надзора после полагающегося наблюдения был задержан молодой человек, подозреваемый в мошенничестве. По свидетельству надзорных, кости, принадлежащие игроку, крайне часто выпадали одними и теми же гранями вверх. Магический осмотр игральных кубиков не показал присутствия запрещенных уловок, и только после внушения, произведенного тойменами, молодой человек признал свою причастность к мошенническому действу.
Хмыкаю. Внушение, говорите? Если похожее на то, что применил ко мне длинноволосый, получение скорого и охотного признания не удивительно.
– Правда, молодой человек настаивал лишь на использовании крапленых костей, а изготовление их приписал совершенно другому лицу, имени коего не знал. Зато было известно местонахождение нарушителя закона, и отправленный для задержания патруль обнаружил искомого человека в игровом доме, известном под названием «Перевал». Далее оба преступника сопровождались в управу для допросов, но на Кривоколенной улице вблизи ее пересечения с улицей Сотников на патруль произошло нападение, в ходе которого солдаты, старший офицер патруля и один из подозреваемых были убиты на месте, а второй тяжело ранен. Его доставили в лазарет для оказания помощи, где в ночь с девятого дня третьей ювеки Ока Аурин на первую ночь Зимника неизвестный, проникший внутрь, минуя охрану, нанес повреждения стене строения. Довольно событий?
– Вполне. И все они связаны со мной?
Вьер повела плечами, поправляя платок.
– Давайте выясним. По словам умершего свидетеля, занесенным в отчет, именно вы снабдили его краплеными костями. Этого хватит для обвинения.
– Согласен. Если бы ваши слова были полностью доказаны, несомненно, я бы уже глотал пыль в каменоломнях. 
Она заинтересованно наклонила голову вперед:
– Полагаете, у меня нет доказательств?
– Полагаю, нет.
– Почему вы так думаете?
– Потому что наш разговор происходит в лазарете, а не в тюрьме.
Женщина улыбнулась, против ожидания, весьма тепло.
– Верно. Вы сообразительны, юноша. Но я хотела бы услышать ваши дальнейшие доводы. Не будете изводить меня ожиданием?
Конечно, не буду. Лучше припомню курс лекций heve Галлета, столь увлеченно преподававшего нам основы законности и правопорядка, а также механики осуществления дознания и вынесения обвинений, что иногда создавалось впечатление: готовят из нас не законопослушных граждан, а злостных нарушителей. Без чего не может быть произведен перевод подозреваемого в обвиняемые? Без наличия мотива, материальных признаков преступления, а также – свидетельств невольных зрителей или соучастников.
– Как можно, hevary? Я не меньше, чем вы, желаю установить истину… Во-первых, имеется ли свидетельство о моем намерении нарушать закон? Вряд ли. Молодой человек, если, конечно, его не вынудили врать, сообщил, что получил кости на время, без платы и прочих обязательств, по-дружески. Кроме того, я и подозревать не мог, что он отправится с моими игрушками искать выгоду. Во-вторых, на каком основании кости объявлены краплеными? Только потому, что часто ложатся нужными сторонами вверх? Но если кидать монету, она может падать орлом и решкой поровну раз, не так ли? К тому же случается еще удачливый день… Значит, и мои кубики ведут себя, как положено, а частота выпадений одних и тех же граней – просто совпадение вблизи полнолуния. Если не верите, можете устроить проверку и собственноручно стучать костями, отмечая результат каждого броска. Хотите развлечься?
Вьер покачала головой.
– Я бы решила, что вы, юноша, смеетесь над старой женщиной, если бы не одно обстоятельство.
– Смеюсь?
– Ваши слова верны от первого и до последнего. Но их можно выбросить прочь.
– Почему же?
– Они больше не нужны, – женщина помолчала и сухим тоном чиновника, читающего сводку событий, сообщила: – Вечером девятого дня третьей ювеки Ока Аурин в ходе следственных действий изъятые ранее игральные кости прекратили свое существование. Попросту говоря, рассыпались трухой.
Сдержать улыбку не получилось. Значит, надзорные на стали тянуть кота за хвост и быстренько приступили к поверке моих наставлений практикой. Признаться, не ожидал. Думал, придется торчать в управе весь Зимник. Что ж, людская алчность в очередной раз сыграла мне на руку. Будем надеяться, не в последний.
– Вижу, для вас подобный исход дела не стал неожиданным, – вьер сузила глаза, пряча серую сталь взгляда в ножнах век.
Соврать? Прикинуться наивным дурачком? Нет, не стоит дразнить демонов. Хотя, что бы я ни сказал сейчас, мне в вину не поставят: иначе допрос проходил бы с участием писца и наблюдателя, призванного засвидетельствовать соблюдение всех правил, в особенности, телесного и душевного здоровья допрашиваемого. По утверждению молвы, все эти строгости вошли в обиход после Зимне-Летней войны, длившейся от одной темной ювеки до другой и случившейся именно из-за того, что обвинение одному из сиятельных вельмож, попавших в опалу, было предъявлено по итогам допроса с применением всяческих подручных средств, включая дурман и иголки разной толщины. У вельможи оказалось множество друзей и сторонников, которым не понравился приговор (кстати, в самом деле, надуманный и нелепый), и… Разгорелась маленькая междоусобная свара, закончившаяся только после личного согласия императора внести в законы несколько лишних строчек. Конечно, покойным управам работы прибавилось, вот только врать на допросе стало еще опаснее, чем было: если уличат во вранье, сразу отправляют на каторжные работы во благо империи. Согласно все тем же лишним строчкам.
– Да, hevary.
– И как мне видится, вы не просто предполагали, а рассчитывали, что именно этим все и закончится. Я права?
Смотрю на улыбчивое лицо под вуалью морщинок. Зачем женщина старается докопаться до моих мотивов и расчетов? Любопытство мучает? Вряд ли: не тот возраст. Нет, вьер преследует свои цели, а вот какие именно, есть шанс узнать и немедленно. Если быть честным и искренним.
– Да. Я знал, что кости рассыплются, но не мог с точностью предсказать, в какой момент.
– Потому что не знали, сколько раз тоймены попытаются выбросить «Солнцестояние»?
– Именно.
Она потерла пальцами переносицу.
– Умно. Но если не секрет, откуда вы взяли столь послушные кубики?
– Сам сделал.
– Сами?
Кажется, мне не верят.
– Можете справиться у деревянщика, если пожелаете. Нашел кусок доски, попросил распилить, выбрал пяток заготовок и раскрасил. Очень просто.
– Полагаю, самым главным было первое? – Уточнила вьер. – Найти нужную доску?
– Если бы так, послушных костей было бы пруд пруди, и Плечо надзора устало бы их изымать. Важен каждый шаг, hevary, от начала и до конца.
– Вот как… Что ж, поверю на слово.
– Стало быть, обвинения с меня сняты?
– Разумеется. За отсутствием улик и гибелью свидетеля.
– И я могу отправляться домой?
Женщина скорбно поджала губы.
– Можете. Но я хотела бы поговорить с вами еще немного. По душам.
А вот это уже лишнее. Тревожно лишнее.
– О чем?
– Убийца, напавший на патруль. Вы что-либо запомнили о нем?
Задумываюсь. Видел-то я немного, но, возможно, и подвернувшихся взгляду мелочей хватит, чтобы доставить неприятности тому, кто, по его же собственным словам, был послан меня спасти. Но умолчать – смерти подобно: управа не простит. Тем более, если имеются и другие свидетели бойни на Кривоколенной улице.
– Да. Кое-что.
– Можете рассказать? К примеру, каким оружием он пользовался и как выглядел?
– Довольно высокий… Повыше меня. Фигура плотная, но не слишком. Лицо было закрыто маской, тело, по большей части, одеждой, поэтому опознать не смогу, при всем желании. 
– По большей части? – Переспросила вьер.
– Да, его наряд… выглядел странновато. На запястьях, локтях, коленях и, кажется, на плечах были разрезы, из которых выглядывала голая кожа. И не только она.
– Дальше! – Живость, неожиданно охватившая женщину, выглядела пугающе.
– Под кожей… Что-то шевелилось. Словно ткани тела двигались с места на место. А потом… превратились в оружие.
– Костяную иглу, движущуюся слишком быстро, чтобы успеть уклониться, и возвращающуюся обратно посредством сухожилий, соединяющих ее с областью сустава, – подытожила вьер.
– Да. Наверное. Правда, мне некогда было рассматривать, из чего состоит все сооружение, но, пожалуй, подпишусь под вашими словами. Вам известен убийца, если вы так много знаете о способе убийства?
– К сожалению, нет. То, что я рассказала, лишь сведения, почерпнутые из архивных отчетов, датированных правлением его величества Годдора Осторожного.
– То есть, более чем вековой давности?
Она кивнула.
– По следам, оставленным в телах убитых и в вашей груди, было установлено, что оружие, наносившее удар, является живым – плотью от плоти убийцы. А поскольку подобные случаи крайне редки, если не сказать, невероятны, удалось раскопать упоминание о похожих, как две капли воды, случаях смертей, правда, произошедших очень и очень давно. Это работа кого-то из «белошвеек».
Белошвейки? Никогда раньше не слышал.
– Занятное название.
– Очень подходящее тем, кто умело обращается с иглами, не находите? – Грустно улыбнулась женщина. – Так называется род наемных убийц, лучших среди всех, хотя и малоизвестных. Наверное, то, что они не примкнули к братии забойщиков, и стало причиной забвения. Хотя теперь могу сказать точно: «белошвейки» не вымерли, а живут и здравствуют. Но поскольку ваш случай – первый за много лет, выходит, убийцы затаились, получая средства к существованию от занятий помимо душегубства, а значит, найти их будет очень-очень сложно.
– Будете искать?
Она подняла на меня рассеянный взгляд:
– Я хоть и похожа на выжившую из ума старуху, не спешу оказаться в могиле. Схватиться с «белошвейкой», даже вдесятером против одного? Самоубийство. Эти твари способны вырастить на своем теле столько игл, сколько понадобится, и каждая безошибочно найдет жертву. Нет, лично я никого искать не стану. Доложу ллавану, а тот пусть решает. 
– Ллаван, скорее всего, поступит так же, как и вы: спрячет опасный отчет подальше. По крайней мере, надо спрятать, иначе…
– Иначе?
– Вы сами сказали: молодежь пошла прыткая. Если молодые и горячие тоймены захотят выслужиться, поймав легендарного убийцу, ваша управа не досчитается многих голов.
– Правильно мыслите, юноша. Поэтому дело и поручено мне, видавшей виды старухе… Но одно меня все же беспокоит. Услуги «белошвеек» никогда не были по карману кровожадной швали, режущей друг друга в темных переулках. Напротив: только весьма влиятельные и высокопоставленные персоны могли себе позволить удовольствие нанять мастеров иглы. Кто направил убийцу и с какой целью? Вы можете объяснить?
Могу, хотя бы в отношении цели, но вынужден молчать, дабы не вызывать у вьера еще больших подозрений.
– Он со мной не откровенничал.
– Догадываюсь… – Женщина закуталась в платок. – У вас есть враги, юноша?
– Почему вы спрашиваете?
– Было бы странно предполагать, что «белошвейке» от нечего делать захотелось отправить на тот свет патруль. Скорее, заказаны были арестованные: или один, или оба. Ну а прочие трупы всего лишь необходимость. Хотя… – она подозрительно взглянула на меня. – Вы-то остались живы.
– Повезло.
– Возможно. Но если убийце нужен был кто-то один, искусства «белошвейки» хватило бы убить именно его и скрыться, не трогая других. Зачем же устилать трупами всю улицу? Как вы думаете?
Я не думаю, hevary. Я знаю. Чтобы помочь мне беспрепятственно убраться восвояси. И надо было бы признаться, да одно признание потянет за собой другие… Допустим, скажу, что все затеялось ради меня. Последует вопрос: кто мой благодетель. Сведений нет. Предположений нет. Воображение работать отказывается. Ладно, может быть, мне поверят. Но возникает следующий вопрос: от чего или от кого меня потребовалось спасать, и вот тут все осложняется до невозможности. Рассказать о планах хозяина «Перевала» я не могу. И потому, что рассчитываю получить должок, и потому, что тогда придется упомянуть о Подворьях. А уж если станет известно про подписанный мне «пастухами» приговор… Рискую оказаться заманчивой наживкой на крючке покойной управы. Нет, молчать и только молчать!
Вьер, расценив мою заминку по-своему, добавила гвоздей в крышку гроба:
– Да еще ночное происшествие… Кто приходил в лазарет? Тот же убийца?
– Не думаю. Он не стал бы сбегать, если верны ваши сведения о неограниченном количестве игл.
– Поясните.
– Сбежавший решил, что попал в засаду. Потому, собственно, и сбежал. А «белошвейка» легко уложила бы всех присутствующих в комнате.
Женщина согласилась:
– Разумный довод. Но главного он не объясняет. Причину. А мне думается, причина та же, что и в первом случае.
– Та же?
– Да. И эта причина – вы, юноша. Кто-то желает вашей смерти, а поскольку сие желание весьма серьезно, вы должны хотя бы догадываться, кто.
– Моей смерти? Но разве ночной гость обязательно был убийцей? Вам же не известно, кто приходил в лазарет. Или… – осекся я, поймав спокойный и уверенный взгляд вьера.
– Или, юноша. Или. Сегодня поутру было найдено тело, при жизни принадлежавшее довольно успешному наемному убийце. Горло было перерезано, язык вытащен наружу и кинжалом приколот к груди. Очень выразительный способ убийства, не правда ли?
Я содрогнулся еще до того, как женщина закончила свой рассказ:
– Так казнят не выполнившего особый заказ. Мол, клялся, и не сдержал слово.
– Особый? В чем же его особенность?
– Заказ, исключающий ошибку. Любую. А поспешное бегство с места несостоявшегося преступления хуже ошибки.
– Но почему вы уверены, что…
Вьер снова взяла в руки спицы и скучным голосом добавила:
– В складках одежды и на коже убитого были найдены частички пыли, полностью совпадающие с той, в которую превратилась штукатурка на месте пролома. Этот человек был в лазарете. Был в вашей комнате. Приходил увидеться с вами и… Убить?
Уж точно, не веселые истории рассказывать. По спине начинают стайками ползать мурашки, и я едва не решаюсь признаться во всех своих прегрешениях, но случай решает иначе: раздается стук в дверь и вежливое, с некоторой долей робости:
– Разрешите войти?
– А, вот и мой милейший подчиненный! – Удовлетворенно кивнула женщина. – Входите, юноша, конечно же, входите!
Еще звуча из-за двери, голос показался мне знакомым, а уж когда его обладатель, светловолосый и кареглазый молодой мужчина с мрачным выражением лица вошел в комнату, я понял, почему вьер разговаривала со мной по-домашнему, а не в традициях покойной управы, красочно явленных мне надзорными. Потому что к старой женщине подошел и, почтительно поклонившись, передал сложенные пополам листы бумаги не кто иной, как мой жилец. Первый и, пожалуй, самый спокойный. Кайрен, старший тоймен Плеча дознания.

Нить одиннадцатая.

Крылья беспечности
Хлопнули над головой.
Взлет? Падение?

Снисхождение было проявлено лишь к состоянию моего тела, выразившись в неспешном шаге. Душевное же равновесие и прочие штуки, не менее важные для существования, но почему-то никогда не принимаемые в расчет, не заслужили жалости: едва лазарет скрылся из вида за поворотом улицы, я, не успевший отдышаться после одного допроса, нарвался на другой.
– Ты всегда так весело проводишь праздники?
Ехидства в голосе Кайрена было хоть отбавляй, и мне невольно захотелось поддержать заданный тон:
– Конечно! Ты еще не видел, как я встречаю Летник!
Впрочем, попытка пошутить успехом не увенчалась: тоймен только бросил в мою сторону быстрый взгляд, равно обиженный и укоризненный.
– И вообще, ты мне должен.
– Правда? Когда же я успел задолжать? И главное, чем хочешь принять оплату?
Кайрен дернул головой, словно стараясь избавиться от колючих объятий шарфа:
– Я серьезно.
– Я тоже. Случилось что? Расскажи уж, сделай милость!
Ритм ходьбы стал еще медленнее, видимо, чтобы соответствовать торжественности момента.
– Той ночью, когда ты… когда тебя с дыркой в груди приволокли в лазарет, у меня была жуткая почесуха.
– Что-что?
– Почесуха! – Кайрен негодующе фыркнул. – Знаешь, кожа вспухает такими мелкими красными бугорками и начинает прямо-таки гореть. Иногда и в кровь раздираешь, чтобы от зуда избавиться.
Вообще-то, зуды бывают разные. Точнее, разными бывают причины их возникновения. Но раз уж жалобы на здоровье излагаются мне, а не управскому лекарю или городскому мастеру, дорого берущему за свои услуги (зато сохраняющему в тайне имя посетителя и название болезни), можно биться об заклад: я – главный виновник. По мнению болящего.
– Ну?
– Подковы гну! – Огрызнулся Кайрен. – Ты пробовал что-нибудь делать, когда чешется то рука, то нога, то… Все тело, в общем. Пробовал?
Представляю себе картинку. Забавная. Но смеяться буду позже.
– Признаться, нет.
– И я бы не хотел пробовать. Никогда. Но из-за чьей-то подлянки… Ладно, слушай дальше: зуд не унимался, и меня отпустили до утра – переждать либо подлечиться. Как думаешь, куда я отправился?
– Ума не приложу.
– То-то и оно, не прикладываешь! – обрадованно согласился Кайрен. – Я пошел домой в надежде смыть с себя почесуху, завалиться в теплую постельку и соснуть, раз уж вьера посетил приступ великодушия. Но все мои надежды разбились вдребезги. И знаешь, обо что?
Отрицательно мотаю головой. Молча. Рот боюсь открывать: вдруг ляпну какую-нибудь ерунду, и она ухудшит и без того не слишком любезное настроение моего спутника? Нельзя так рисковать. Пока мы шагаем по улицам вместе, имеется крохотный шанс, что очередной нанятый Подворьями душегубец не рискнет выполнять заказ посреди бела дня, да в присутствии тоймена из покойной управы. Если учесть недавно убиенный патруль, любое новое посягательство на жизнь верных защитников закона и порядка способно возродить жестокую традицию «песьих часов».
– Об ограду мэнора!
– Прости, я не совсем понял… Причем здесь ограда?
– При том! Я дошел до ворот, но зайти внутрь не смог.
– Почему? Было закрыто?
– Нет.
– Тогда…
Кайрен в два шага оказался впереди, остановился, вынудив меня сделать то же самое, и, четко и медленно проговаривая каждое слово, сказал:
– Калитка была открыта. Не распахнута, но и не на замке. За ней был хорошо виден сад: аллея, деревья и все такое. Даже дом через голые ветки вроде проглядывал. Но все это существовало только для моих глаз, а умом я почему-то был уверен, что передо мной глухая и совершенно неприступная стена.
Я виновато отвел взгляд. Валлор же предупреждал, что контур Келлоса замкнут на меня… Стыдно. Ну ничего, дело поправимое.
– Считай, тебе померещилось.
– Померещилось?! – Блондин с трудом удержался от того, чтобы встряхнуть меня за грудки. – Да я чуть умом не повредился! Видеть, что путь свободен и знать, что он закрыт… Это же самое настоящее безумие!
– В какой-то мере может быть, но…
– Признайся, это из-за тебя, да?
– Ты ж дознаватель, тебе виднее.
– Тогда живо объясняй, что к чему!
– А надо ли?
– Надо!
Всегда завидовал чужой уверенности. Особенно такой горячей и страстной.
– В целях безопасности: моей, мэнора и прочих его обитателей Заклинательницей создан магический контур, вход и выход из которого можно перекрывать… если возникнет надобность.
Кайрен нахмурился.
– Вход и выход? Разве это не одно и то же?
– Не всегда. Контур может действовать по принципу: «Всех пускать, никого не выпускать» или наоборот. А может и вовсе превратиться в стену. Собственно, так и произошло.
– Но почему? Ведь раньше…
– Раньше тело управителя мэнора не расставалось с сознанием.
Добавлять что-либо еще не потребовалось: дознаватель понял мою мысль.
– Значит, входом и выходом управляешь ты?
– Так получилось.
– И если с тобой случится беда…
Уточняю:
– То бишь, смерть?
Блондин слегка смущается:
– Не хотелось бы предполагать.
– Да ничего страшного, предполагай! Кстати, если я умру, контур мгновенно откроется. Поэтому можешь не переживать лишний раз.
– Не переживать? – Он всплеснул руками. – Тебе легко говорить! Сначала я услышал знакомое имя, затесавшееся между слов: «вроде еще дышит, но уверенности нет»…
– Это было до лазарета? – Поинтересовался я, но мой вопрос остался незамеченным:
– А потом, представляешь, какие чувства меня посетили, когда увидел тебя полудохлого, да еще в крови?
– Представляю. Низкие, грязные и мелочные.
Карие глаза сверкнули, но не оскорбленно, а скорее азартно. 
– Да неужели?
– Именно такие. И я даже могу назвать причину их появления.
– Весь внимание.
– Во-первых, увидев меня полудохлым, ты сразу подумал, что придется искать новое жилье, а это не ко времени, да и трудновато делать в канун Зимника. Во-вторых, моя безвременная кончина лишала тебя возможности безвозмездно пользоваться кое-какими удобствами соседства с плетельщиком. К примеру, помощи в очередном расследовании… Ну как, угадал?
Он усмехнулся.
– Угадал. Только… Почему я не мог просто беспокоиться?
– Потому. Если бы ты беспокоился о моем благополучии не из корыстных побуждений, это наводило бы на нехорошие мысли о твоих нравственных устоях. Друзьями мы называться не можем, поэтому…
– Да ну тебя! – Кайрен сплюнул на мостовую. – Все благие порывы губишь на корню.
– Всего лишь излагаю правду жизни.
Он помолчал, размеренно выдыхая в морозный воздух туманные облачка.
– Ты, конечно, волен думать все, что пожелаешь, только… Я хоть и служу в управе, где покойники встречаются каждый день, да во всех видах, но привыкнуть не могу. Нет, желудок у меня крепкий, опорожняться при всяком удобном случае не спешит! Я не об этом. Когда смотришь на мертвое тело… И добро бы, человек умер в сражении, с честью, защищая родной дом, так нет: стукнули по затылку и провели лезвием по горлу ради горсти жалких медяков. Ни смысла, ни пользы. Одна тоска. Если у убитого имеется семья, она прежде всего попытается получить с управы мзду за «неоказание защиты». Припрется нахальная баба и будет орать на все кабинеты: «Мы подати на ваше содержание исправно платим, сим к симу, а вы даже задницу не приподымете, когда нам беда грозит!» И ведь не возразишь: действительно, платят подати. А мы должны оберегать порядок и спокойствие горожан. Только за каждым не усмотришь. И как объяснить вдове и сиротам, что папаня их по собственной дурости монетами звенел там, где кошелек нужно подальше прятать? Вот и дозвенелся, докуражился… Воришка тоже дурак из дураков. Ну подошел бы, тихонько обобрал, но зачем душегубствовать? А-а-а!
Кайрен махнул рукой, словно не допускал, что его собеседник усвоит хоть малую толику смысла проникновенных речей. Ну и зря. Я хоть и не признанный мудрец, но чувства тоймена, не видящего смысла в смерти, понять способен.
В самом деле, зачем люди убивают друг друга? Кража, конечно, вещь также малодостойная, но ее грех ложится только на воровскую душу, а убийство затрагивает всех: и убиенного, и его друзей и близких, и убийцы, и, как убедительно доказал блондин, служек покойной управы. Проще всех из перечисленных персон, разумеется, первой: умер и умер, взятки гладки. Близкие начинают скорбеть и жаловаться, друзья – строить планы отмщения, и вся эта толпа становится головной болью для покойной управы. Но печальнее другое. В душах тех, кого коснулось несчастье, просыпаются зерна Хаоса. И остается только молить богов помочь справиться с невесть откуда взявшимися недостойными желаниями и неутолимыми страстями… Наверное, именно поэтому убийц всегда называли и буду называть «душегубами»: жизни лишается всего лишь одно тело, а равновесия – множество душ.
Но пока я предавался размышлениям, Кайрен успел угомонить свои чувства и бесцеремонно вопросил:
– А из-за чего тебя пытались убить?
– М-м-м?
– Целых два раза: на случайность уже не потянет. Может, расскажешь?
– Два раза?
Блондин настороженно сузил глаза.
– Только не делай вид, что от потрясений повредился умом. Не поверю.
– Почему?
– Потому что иначе вьер с тобой долгие беседы не водила бы.
Ах, вот в чем дело!
– Кстати, о вьере. Много ты ей рассказал обо мне?
Кайрен негодующе надулся:
– Почему ты решил, что я вообще рассказывал? Делать мне больше было нечего!
– Я хоть и недолго знаком с этой милой бабулей, но успел уяснить одно: если она желает что-то узнать, она узнает. И хочешь, не хочешь, а признаешься. Особенно, если есть, в чем признаваться.
Карий взгляд скакнул в сторону – на стену дома, у которого мы остановились.
– Ну так, много? Надеюсь, не все подробности?
Виноватая улыбка.
– Э…
Значит, все. Впрочем, не беда: вьер – женщина умная, и во вред кому-либо ценные знания использовать не будет. Вот для выгоды – милое дело! Но пока с меня толку в старых мудрых глазах немного, и можно с чистой совестью передохнуть.
– Ладно, аглис с тобой. Все равно дальше вьера твои признания не уйдут.
Блондин поспешил кивнуть:
– Не уйдут, не беспокойся! А все же… Из-за чего?
Любопытство многих свело в могилу. Но еще большее количество людей умерли раньше предписанного природой срока по причине полного отсутствия сего замечательно качества в своем характере. Кайрену угрожает исключительно первый вариант развития событий, но решусь ли я посвятить своего жильца в дело с неприятными и по большей части непонятными, а оттого опасными обстоятельствами? Правда, иной раз лучше рубануть правдой, чем оставлять удобренное поле для произрастания домыслов.
Но рассказать все не могу. С чего же начать? И на чем остановиться?
– Я перешел дорогу Пастушьим подворьям.
Кайрен построил светлые брови удивленным домиком.
– Как?
– Если настаиваешь, расскажу, но прежде… Скажи, сможешь ли ты или вся управа обеспечить мою безопасность? И самое главное, захотите ли вы это сделать?
Он молчал долго, больше минуты. Молчал и смотрел на припорошенный речным песком ледок мостовой. А когда карие глаза вновь взглянули на меня, в них отразилось сожаление. И словесного ответа не потребовалось. Да и всю дорогу до ворот мэнора мы провели в молчании, только уверен: думали примерно об одном и том же. Думали, в какую сторону сделать следующий шаг.
Я набрался смелости первым:
– Помнится, кто-то говорил о дружбе? Так вот, не в службу, а в дружбу попрошу: сходи в одно место, проведай человека.
– Кого и где?
– Гостевой дом на углу Каретной и Пыльной. Второй этаж, третья от лестницы дверь. Там должен находиться человек… Спящий. Очень крепко спящий. Он не болен, не бойся! Просто сильно притомился. Посмотри, как он, ладно?
Кайрен подозрительно спросил:
– А чего сам не сходишь?
– Чего-чего… У меня каждый шаг в груди эхом отдается, и скажу прямо: не самое приятное ощущение! К тому же, нужно здесь все наладить. Ты же собираешься попасть в дом? Или нет?
– Уговорил. И, это… Ты бы не перетруждался. Лекарь сказал, что рану залатал, но только снаружи, а внутри еще время потребуется. Ювека или две. Если будешь тихо и мирно лежать в постели.
– Тихо и мирно? Ску-у-учно! – Протянул я. – В постели нужно лежать бодро и весело!
Блондин ухмыльнулся:
– А вот насчет «бодро и весело» получен самый строгий запрет. Разбирайся поскорее со своим контуром и приступай к исполнению лекарских предписаний!
Я дотронулся кулаком правой руки до груди, на солдатский манер (вообще-то, полагается стукнуть, но пренебрегаю этой частью правил ввиду плачевного телесного состояния):
– Как прикажете, heve!
– Ловлю на слове! Ладно, пошел. Надеюсь вернувшись, застать тебя в добром здравии, а то если я не мог войти, подозреваю, и выйти никто не мог, а твоя матушка и братья вряд ли обрадовались неожиданному заточению!
Ох… И верно. Упустил из виду самое главное. Конечно, не могли.
Я проводил Кайрена взглядом и подошел к калитке.
Все правильно, контур замкнут. Намертво. Ни войти, ни выйти. Если бы я скончался еще той ночью, линия защиты рассыпалась бы прахом, и обитатели мэнора обрели бы утраченную свободу, даже не заметив временного лишения. Блондин почувствовал тревогу, но лишь в силу пребывания вне Келлоса. Более того: почесуха звала его обратно – войти в границы, обеспечивающие безопасность (честно говоря, не предполагал подобного эффекта: надо будет попробовать внести коррективы в браслеты-«пропуски»). Но поскольку Кайрен в это время исполнял службу, а чувство долга иной раз посильнее, чем страх смерти, зов не справился, и когда тоймен все же добрался до мэнора, все двери были закрыты. До того момента, как придет ключ.
Зачем Сэйдисс так жестоко поступила со мной? И почему не предупредила сразу о своем коварстве? Хотела создать у меня иллюзию самостоятельности и беспечности? Что ж, Заклинательнице это удалось: почти десять лет я полагал себя свободным от обязательств. И почему не жил на широкую ногу? Мог ведь творить, что вздумается… Теперь поздно. Теперь я твердо знаю: все, кого принял в своих границах Келлос, зависят от меня. В самом прямом смысле. И есть только два пути вернуть упавшие с полки вещи на свои места. Контур откроется, либо если я войду, либо умру. Нужного результата добьюсь в обоих случаях, но вот какой из них правильнее?
Позволить себя убить? Отправиться погулять по Нэйвосу, попасться на глаза соглядатаям Подворий и встретиться с убийцей? Или войти, подвергнув опасности тех, кто находится в Келлосе? Честнее было бы первое. Я бы просто умер, а мою смерть списали бы на нападение с целью ограбления: такое случается сплошь и рядом. Матушка, конечно, порыдала бы, но время лечит любые раны, а у нее все же остаются два сына и надежды на внучат. Если же я войду…
А я войду. Непременно. Потому что не хочу умирать. Странно, еще несколько дней назад смерть не казалась мне страшной и обременительной, а сейчас всеми силами стремлюсь ее избежать. Что со мной случилось? Неужели полюбил жизнь? Нет, не думаю. У меня всего лишь появились незаконченные дела. Личные дела. Принцесса, скорп, Подворья и все прочие могут идти лесом, глухим и диким. По-настоящему меня волнует сейчас только одно, хотя и никак не может отвоевать для себя достаточного количества времени и мыслей. Ливин. Девушка, подарившая мне чуточку уверенности и очень много тепла. Тепла, разлившегося в моей груди. Затуманившего разум, быть может, но от этого еще более приятного. Я должен найти ее и объясниться. Должен попросить прощения. Наверное. Может быть. А чтобы просить прощения, мне нужно быть живым и здоровым, то бишь, обзавестись защитником. И для начала… Войти.
Если Кайрен видел стену только в своем воображении, то для меня она оказалась вполне осязаемой. Когда я толкнул калитку, и рука вошла в пределы линии заклинания, по моей коже пробежала дрожь, но не привычная, рожденная внутри, а чужая. Сотни крохотных тупых иголочек коснулись моего тела и снова отпрянули, как кокетливая девица, приглашая продолжить знакомство, но уже в своих владениях и на своих условиях. Я принял приглашение. Шагнул в открывшийся проход. И печать, кошкой дремлющая в моей груди, проснулась.
Подняла голову, потянулась, выпустила коготки, мявкнула, чутко прислушалась к вернувшемуся эху и замерла в ожидании. Контур впустил меня, сделав своей частью, звеном цепи, но этого мало. Чтобы владеть, нужно предъявить права на владение. И добиться, чтобы эти права были признаны.
Поиграем, мурлыка? Прости, что, почувствовав твое пушистое тельце внутри себя первый раз, я испугался и разозлился: не каждый согласится делить свой дом с незваным гостем. Впрочем, ты вовсе не гость. Ты мой защитник, мое собственное Плечо опеки. Правда, ты никогда не интересуешься, нужна ли мне защита, но это и к лучшему: я редко способен правильно оценить опасность и норовлю угодить то в одну, то в другую яму. А ты не ошибаешься. Потому что знаешь, для чего ко мне приставлена, и умеешь исполнять порученное. Хорошо умеешь. Просто замечательно. Конечно, стыдно сознавать себя неспособным справляться с внешними угрозами, но лучше трусливо прятаться, чем гордо погибать, верно? Сэйдисс была того же мнения, когда творила тебя. Желала защитить. Без оговорок и условий.
Я заставил тебя лишний раз потрудиться? Прости великодушно! Но ты ведь и сама понимаешь: другого выхода не было. Ты не могла отвести удар, зато успешно борешься с его последствиями. И я благодарен. Искренне благодарен. Так приятно сознавать, что кто-то тебя бережет… Раньше мне было не понять сей простой вещи. Теперь понял. Надеюсь, не опоздал? Поиграем, мурлыка?
Иголочки ударили со всех сторон, вдавились в кожу, проникли внутрь, хороводом скользнули по изгибам печати, оттолкнулись от нее и прянули наружу, мурашками разбегаясь в разные стороны. Путь свободен. Осталось только набраться смелости сделать по нему первый шаг.

***

Глупо было полагать в разгар дня незаметно войти в дом: конечно, я сразу же наткнулся на Каулу. Наверное, она смотрела в окно на аллею, ведущую к крыльцу, потому что стоило мне пошуршать ключом в замке и отворить дверь, мой взгляд сразу же наткнулся на грозно подбоченившуюся и оттого кажущуюся почти великаншей матушку.
Светло-зеленые, потускневшие от времени и пережитых напастей глаза изучили каждую черточку моего лица, и только убедившись, что это я, все тот же Тэйлен, вполне себе живой и не слишком плохо выглядящий, уделили внимание остальным деталям моего облика. Разумеется, сразу же отметили прореху в куртке, застиранную, без явных следов крови, но весьма и весьма пугающую богатое материнское воображение. Мне повезло, что Каула всегда была мудрой женщиной, мудрой по-житейски. Если ребенок, заставивший волноваться и провести несколько ночей без сна, стоит перед тобой и робко улыбается, что толку обрушиваться на него с укорами? Он вернулся, и большего нельзя было желать.
– Все хорошо?
Тихий, ровный голос, но именно в его ровном течении и показном спокойствии кроются все мысли, что передумала женщина, тревожащаяся о своем ребенке.
– Конечно, матушка. Разве может быть иначе?
Ее глаза вздрагивают, на мгновение кажутся блестящими, словно от слез, проходит умиротворенный вдох и…
– А если все хорошо, какого аглиса мы должны сидеть дома в первый день Зимника?!
Обожаю Каулу. Готова отдать жизнь за своих детей, но не согласна пожертвовать ни минуткой, предназначенной для удовлетворения страсти побегать по лавкам и окунуться в праздничную суету. Впрочем, матушку можно понять: она ведь нарочно приехала ко мне в канун Зимника – повеселиться, поглядеть на нарядный город. Хотела бы только увидеть меня, написала бы письмо с просьбой заглянуть в Энхейм. Я бы не отказал. Наверное. Может быть.
– Собирайтесь поживее, лоботрясы!
Это матушка уже командует моими младшими братцами. Уверен, им тоже не было особенно интересно безвылазно торчать в мэноре больше суток, да еще не понимать, по какой причине. Каула, разумеется, догадалась, не могла не догадаться, что со мной случилась беда, но мальчишкам не стала говорить. Хранила бы тайну до самых похорон, буде таковые наметились бы.
Однако здравая ли идея посетила голову матушки? Выйдя за границы Келлоса, моя семья окажется совершенно беззащитной перед любым злоумышленником, нанятым Подворьями. Не слишком много шансов, что так именно и произойдет, но в нашей жизни частенько появляется короткое и емкое словечко «вдруг». Следовало бы сказать: «Никаких прогулок!». Сказать твердо и решительно. И все же… Тогда пришлось бы объяснять причину своего внезапного превращения в домашнего тирана. Рассказывать о толщине волоска, на котором висит моя жизнь. Доставлять лишние переживания и без того не особенно безмятежной женщине. А уж представлять, какую бурную деятельность Каула развела бы для моей защиты… Только не это. И потому, что стыдно вновь оказаться беспомощным слюнтяем, и потому, что… Нет, достаточно и первой причины. Тем более, я могу защитить и себя, и других. Теперь могу.
Ну и быстрые! Оделись и собрались в считанные вдохи! Ай, молодцы! Но просто так, налегке и без охраны они из дома и шагу не сделают: уж я позабочусь!
Хис тяжелым лбом тычется в мою ногу. Присаживаюсь на корточки, стараясь сдержать стон-эхо потревоженной раны, заглядываю в темные бусины внимательных глаз и шепчу:
– Сейчас мои родные пойдут погулять. Я прошу, чтобы ты пошел с ними. Знаешь, зачем?
Конечно, знает, но неуверенно дергает хвостом. Мол, меня к тебе сторожем определили, а вовсе не к твоим беспокойным родственникам.
– Они очень важны для меня. Важнее, чем моя жизнь. Если с ними что-нибудь случится… Мне будет плохо. Я не могу приказывать тебе, поэтому прошу: защищай их. Хотя бы сегодня, на прогулке.
Свесившийся из пасти язык шевельнулся, лизнул мою руку.
– Очень прошу.
Бусины глаз согласно мигнули.
– Матушка, у меня есть к вам маленькая просьба!
Каула обернулась, поправляя платок.
– Что-то хочешь заказать? Для письма или…
– Нет, не это. Возьмите Хиса с собой в город.
– Зачем? Мы ж не в Энхейме, чтоб с собаками гулять.
– Скажите лучше честно: мой пес вам не нравится?
Матушка не ответила, но красноречиво сморщилась.
– И все же… Он не будет вам обузой, к тому же подать уплачена, и ни один патрульный не придерется.
– Ну…
Как же трудно уговорить женщину! Временами и вовсе невозможно.
– Просто тихо походит за вами, познакомится с городом, а в случае чего…
– В каком случае? – Быстро переспросила Каула, не успев скрыть волнение.
– К примеру, в случае, способном испортить одежду и не только ее.
Она поняла меня сразу, без дальнейших уточнений:
– Действительно, почему бы не взять собачку? Ну-ка, песик, идем! Погуляем!
Хис вперевалочку направился к распахнутой входной двери, на пороге которой матушка обернулась и посмотрела на меня с немым вопросом: «А как же ты?». Я улыбнулся и помахал рукой:
– До темноты-то вернетесь?
– Постараемся. Ты будешь дома?
– Все время.
– Обещаешь?
– Ну куда я могу деться?
На сей счет у Каулы было много версий, но доверять их словам при малолетних свидетелях она не стала: вздохнула, погрозила мне пальцем и спустилась с крыльца. А я закрыл дверь и поплелся в свою комнату на поиски сменной одежды. Потому что светить дырками на груди ни перед братьями, ни перед другими обитателями дома не хотелось.
Разматывание повязок и сопутствующее сему труду напряжение сил как никогда благотворно отразились на мыслительном процессе. В частности, просовывая руки в рукава новой рубашки, я осознал, что оказался в дурацком положении. Контур, до сих пор верой и правдой служивший мне, на сей раз почему-то внушает неясную тревогу, никак не позволяя расслабиться, а единственный настоящий и надежный защитник отправлен для охраны семьи. Хотя…
Не чувствую, что совершил ошибку. Если и случилась оплошность, то совсем незаметная. Но отпустить матушку и братьев одних было бы настоящей глупостью. По крайней мере, могу быть уверен: уж их точно никто не захватит и не убьет! И это несказанно радует и успокаивает. А вот в собственной безопасности уверенности меньше, только не могу понять, почему. Кажется, есть крохотная подробность, связанная с контурами и замыкающими их звеньями, но вспомнить ее не удается. Слишком много других мыслей теснится в голове… Ладно, будем считать: раз не держится в памяти, и значения не имеет.
Маг до меня точно не доберется. И магические штучки тоже: контур выпьет их в два счета. А не-маг? Сможет войти в мэнор? Маловероятно. Да и рискнет ли наведаться в дом, из которого только что вывалила шумная компания? Ведь больше суток Келлос любому прохожему показался бы вымершим, а тут на тебе: населен, и очень густо. Осторожный убийца предпочтет продолжить наблюдение. Неосторожный…
К тому же, вскоре должен вернуться Кайрен, и моя уверенность стократно возрастет. Если уж Галчонок смог спугнуть убийцу, то дюжий блондин подойдет для этой цели еще успешнее. Только бы не пострадали люди, вместе со мной остающиеся под крышей… Точнее, одна людь и одна нелюдь. А впрочем, принцессу тоже можно назвать человеком лишь с очень большой степенью допущения.
Правда, происхождение моих гостей только усугубляет положение. Если убийца все же сумеет пройти через контур и вздумает уничтожить все живые души Келлоса, то для меня смерть будет не просто наилучшим выходом, но и самым желанным! Судите сами: покушение на наследницу престола или на иноплеменницу, соблаговолившую посетить Империю – что хуже? На мой скромный и предвзятый взгляд, второе. В первом случае большее, что может случиться, это междоусобица в процессе перехода власти из одних рук в другие. А вот если пострадает эльфийка, дело может обернуться уже потасовкой, стирающей границы. И хотя эльфы больше знамениты, как мастера искусств, еще живы предания о безжалостных и истребительных войнах, которыми эльфийский народ отстоял свою независимость. Даже если в сказках, еще полтора века назад охотно рассказываемых матерями на ночь непослушным детям, лишь половина истины, можно заявить: уж лучше «песьи часы» и гражданские столкновения. М-да, об этом-то я и не подумал… Ладно, вознесу молитву богам-хранителям и буду верить в счастливое завершение сегодняшнего дня.
– Полагаю, вы, наконец-то, согласитесь уделить мне внимание?
Или не очень счастливое.

***

В прошлый раз эльфийка была окружена облаком шелка цвета морской волны, теперь же предпочла мягкую шерсть, очень светлую, но не белую, а подобную сливкам на поверхности свеженадоенного, но успевшего отстояться молока. Белоснежность же была, как и прежде, достоянием точеного лица. Волосы, сегодня казавшиеся не иссиня-черными, а приобретшими каштановые переливы, были свободно распущены по плечам. Казалось бы, подобная прическа призвана придавать женщине мягкость и беззащитность, но иноплеменница выглядела еще неприступнее, чем раньше. Пожалуй, самый «домашний» вид у эльфийки был при первой нашей встрече у ворот мэнора. А сейчас передо мной стояла… Нет, не королева: королевы не бывают столь отстраненны от бытия. Жрица какого-то забытого миром бесстрастного бога, строгая и беспощадная в своей справедливости.
Она сердится? Похоже на то. Да и как не сердиться: пятый день пошел, а хозяин только и делает, что бегает от своей гостьи. Нежданной и неудобной, но тем не менее, принятой в доме и получившей соответствующие права.
Вздыхаю.
– Как пожелаете, hevary.
– Вижу, вы не слишком мне рады?
Лучше бы она язвила, а не поливала меня ледяной водой спокойствия, честное слово!
– Простите. У меня было много дел.
– Которые сделаны, надеюсь? Или шрам на вашей груди еще не означает завершения?
Вообще-то, он – только начало всего. Странное и пугающее начало… Эй, надо все же застегнуться!
– Еще раз прошу прощения.
– Бесконечные извинения не приблизят нас к совершенству, ибо являются бессмысленными задержками на пути познания, – наставительно процитировала эльфийка и вдруг улыбнулась с уже знакомой теплотой: – Не хотела вас пугать. Но вы должны понимать: я не могу вечно пребывать в вашем доме, потому что у меня есть свой. И он ждет моего возвращения.
Слово «он» было выделено тоном, не допускающем иного трактования, чем «тот, кого я люблю и кто любит меня», и сей невинной малости оказалось достаточно, чтобы я глубоко прочувствовал собственное свинство.
– Разумеется, hevary. Постараюсь сделать все от меня зависящее. На чем мы остановились?
Она кивнула, принимая невысказанные, но искренние извинения.
– На песне. Я рассказала вам ее текст… как он звучит для нас. И теперь передаю ход вам. Попробуйте пересказать ее по-своему. По-человечески.
Еще раз подчеркивает разницу между нами? Но так ли уж велика пропасть? Внешне выглядит совсем ничтожной: конечно, красота эльфийки превосходит красоту многих девушек, но и у людей встречаются поразительно прекрасные лица и тела. И все же в ее голосе мелькнула значительность. Она не просто так добавила это «по-человечески». Что-то хотела сказать. Что-то очень важное. Хотела и остановилась на полпути. Почему? Не заслуживаю откровений? Возможно. И не буду настаивать.
– Да, hevary. С вашего позволения, я поработаю с текстом, который прислал Гебар: он все-таки человек, и его представления мне понятнее и ближе, нежели ваши.
Эльфийка уловила тень моей обиды и улыбнулась:
– Я могу смотреть на вас?
– Разумеется.
Вообще-то, не люблю, когда надо мной висят нежелательные зрители, но выгнать ее из комнаты будет не просто невежливо, а почти оскорбительно. Поэтому сяду за письменный стол, а наблюдательница пусть располагается, где пожелает. Да пусть и в том кресле справа от двери…
Если бы еще вспомнить хоть слово изо всей той пурги, что была наметена гостьей! Не о песнях я думал тогда, совсем не о песнях. Мелодию, правда, запомнил неплохо, и лишний раз пьюпа утруждать не стану. А вот текст… Посмотрим, чем порадует Гебар. Не хочется ударять в грязь лицом, но на всякий случай начну к этому готовиться. Мысленно.
Первая цепочка рун. «Победа подобна лучам рассветного солнца: ты идешь к ней, но пока одерживаешь ее, солнце твоей жизни уже клонится к закату, и ты понимаешь, что победа больше не нужна тебе. Время подобно морским волнам, в щепки разбивающим суда, но пока тратишь себя на сражение с волнами, жизнь проходит мимо». Потрясающе! И все ЭТО нужно уместить в две коротенькие строчки со строгим ритмом? Хаос, Вечный и Нетленный! Может, сдаться, пока не поздно? Кошусь в сторону эльфийки, царственно восседающей в немилосердно продавленном, как сейчас помню, кресле. Смотрит. Да еще и ободряюще улыбается… Уф-ф-ф. Ладно, помучаюсь еще немного.
Вторая цепочка рун. «Возвращение, спешное и неуклонное, в место, наполненное болью, но желанное, как утро после долгой ночи». Гебару изменило красноречие, или эти закорючки в самом деле столь просто и коротко переводятся? И что же получается?
Та-та-та та-та-та, та-та-та-та-та-та-та. Ритм походного марша и глубоко-философский текст. Как их совместить? Победы были, но пока натирал кровавые мозоли, нужда в победах отпала. Года шли, только без толку: едва не утонул, но вкуса жизни не чувствовал. И вернуться можно только туда, где тебя уже всего измочалили, но не вернуться невозможно, потому что мерзнуть в холодной ночи надоело…
Значит, шел за солнцем. Точнее, шла: песня ведь ведется от женского лица. Шла за солнцем, сражалась с волнами. Скажем, «от утра к вечеру»? Нет, некрасиво и не подходит к ритму. Тогда, «от восхода в закат». «По упрямым волнам»? Нет, упрямство – достоинство поющей. «Через океан». Так лучше. Каким бывает океан? К примеру, бурным – это слово чаще всего употребляют поэты. Через бурный океан… чего? Побед и лет, конечно же. Но их нужно расцветить описаниями. Победы ведь были поголовно ненужные, а года словно и непрожитые. И она спешила вернуться туда, где пережила лишь боль. Странновато звучит, но… Почему бы и нет? От восхода в закат, через бурный океан ненужных побед и непрожитых лет я спешила назад, в та-та незаживших ран…»
Ага. В «та-та». Ну не «место» же ставить, право слово! А что прикажете? Куда можно возвращаться? К примеру, в себя, если успел выйти: я часто этим занимался… Стоп. Если Гебар написал «место», значит, имел в виду нечто ограниченно-огороженное, может быть, даже поселение. Или город. Подходит! Так и запишем, «город незаживших ран». Остается последняя строчка, и она обязана рифмоваться со словом «лет». О чем шла речь? «Утро после долгой ночи»? Значит, последним словом будет «свет». А раз поющая шла, то из тьмы к свету. Или из тени на свет. Готово!

От восхода в закат, через бурный океан
Ненужных побед и непрожитых лет 
Возвращалась, назад – в город незаживших ран, 
Из тени выбираясь на свет… 

И даже какой-то смысл проглядывает. Простовато по сравнению с исходным текстом, но я ведь не гений. Да и невозможно уместить эльфийскую мудрость и многогранность в нескольких незатейливых словах. 
Поднимаю голову, чтобы гордо взглянуть на требовательную гостью и замираю. Потому что взгляд по пути к эльфийке останавливается на стоящей в дверном проеме незнакомой фигуре.
Женщина, определенно, женщина, хоть и одета по-мужски. Гибкая, с натренированными узлами мышц под плотно прилегающей к телу тканью. Лицо грубоватое, голову облегает тугой капюшон куртки. В руках (без перчаток, наверное, чтобы лучше чувствовать спуск) – взведенный арбалет. И стрела смотрит в мою сторону. Все понятно. Это пришли ко мне. Точнее, за моей жизнью. Но как она смогла пройти через контур? Не понимаю. Я же заново пробудил его… Вот. Именно. Вспомнил. Ключевое слово здесь «заново». Вроде бы, Сэйдисс говорила, что контур мэнора после повторного пробуждения начинает действовать в полную силу только через некоторое время, потребное на восстановление Потока. Или это говорил Валлор? Без разницы. Беда в том, что я и представить себе не мог это самое повторное пробуждение! Да и возможно оно только в одном случае: когда замыкающее звено оказывается при смерти, но выживает. А я как-то не собирался проверять собственную живучесть… Одно цепляется за другое, в итоге получается глупость. Правда, страха почему-то нет: если умру здесь и сейчас, все закончится. К моему огорчению, но к спокойствию всех остальных, а это немало. Может быть, даже больше, чем мечталось.
Но ведь я не один в комнате! Хорошо, если убийца просто выстрелит с порога и уберется восвояси, а если решит убедиться, что я умер? И увидит эльфийку? Аглис меня задери! Надо что-то предпринять…
Пока тетива не спущена, прикинусь дурачком:
– У вас какое-то дело ко мне?
Женщина презрительно дернула уголком кривого рта, но ответила. Видимо, желая побаловать меня перед смертью общением со своей незаурядной персоной:
– Дело. Неотложное.
Эльфийка не двинулась с места, вообще не шевельнулась, словно я разговаривал с пустотой или собственным воображением. Умница!
– Вы намерены осуществить его здесь?
– А что, нельзя?
С сожалением окидываю взглядом комнату.
– Не хотелось бы пачкать мебель и ковры. Поэтому, если не возражаете, пройдемте, скажем, в коридор. Или на двор. Согласны? Считайте это моим последним желанием.
Убийца насмешливо пожала плечами.
– Ну, раз последним… Иди!
Я поднялся из кресла, медленно и осторожно. Прошел мимо замершей эльфийки. Шагнул через порог. На мгновение поймал щекой дыхание женщины, пришедшей меня убивать, горьковатое, прерывистое и торжествующее. Сейчас все закончится. Остается лишь сказать: слава богам! Надеюсь, Ливин меня простит, а остальные… И так сделал чересчур много. Для всех. Забывая о себе. Ну хоть на смерть по собственной воле я имею право, раз уж защититься не способен? Будь пришелица магом, можно было попытаться разбудить печать. Точнее, она сама проснулась бы, но только добавила бы неприятностей, поскольку маг, убитый или искалеченный посредством печати Заклинателя – тот еще скандал.
Шаг. Второй. Третий… Углубляюсь в коридор все дальше и дальше. Что же ты медлишь, убийца? Стреляй! Мебели рядом нет, светильников и прочей утвари тоже: упаду тихо, почти неслышно, никого не потревожу. Шаг. Шаг. Шаг. Да что же такое? Долго я еще буду ждать? Не хватало Кайрену вернуться и попасть под прицел. Нет, если она сейчас же не займется намеченным делом, я…
Звук. Резкий, отрывистый, пронзительный. Следом за ним еще два, почти без перерыва, более низкие, повелительные. Всхлипы? Вскрики? Похоже на звуки голоса, рожденного человеческим горлом. Или не человеческим? Не знаю, откуда они исходят, но каждый заставляет мою раненую грудь заныть. В наступившей тишине, кажущейся особенно проникновенной после странных звуков, раздается щелчок спускаемой тетивы. И сразу после него – удар стрелы обо что-то твердое. Я бы даже сказал, деревянное, а значит, в меня ничего не попало. Будет продолжение? 
Будет:
– Надеюсь, мое промедление не доставило вам хлопот?

Нить двенадцатая.

Где окажешься
Через шаг после врага?
За шаг до друга.

Куда она лезет? Прямо на глаза убийце? Сейчас же та… Стойте. Если эльфийка покинула комнату, опасность миновала. Должна была миновать, или я ничего не понимаю.
Поворачиваюсь. Света, проникающего в коридор через окна, хватает, чтобы разглядеть всю картину целиком. С подробностями.
Убийца стоит в десяти шагах от меня и не предпринимает никаких попыток выполнить заказ, напротив, кажется, я ее больше не интересую: женщина к чему-то прислушивается, да так напряженно, словно прочего мира вокруг не существует. Арбалет безвольно висит в пальцах опущенной правой руки, стрела торчит из доски паркета. Так, пол попорчен. Перестилать не буду: придется тогда менять весь фрагмент, а он немаленький. Значит, закрою ковром. Вроде бы валялся на втором этаже подходящий по размерам… 
Вечный и Нетленный, о чем я думаю?! Кретин, каких свет не видывал.
Позади убийцы стоит эльфийка, едва сделавшая пару шагов от порога комнаты. Должно быть, двигалась бесшумно и не обратила на себя внимание. Но потом… Что натворила моя прошеная гостья?
Подхожу к женщине, все еще не оставляющей надежду что-то услышать: она хмурится, двигает зрачками, кусает губы и совершенно на замечает меня. Любопытно. Установление власти над телом или сознанием? Хотелось бы узнать подробности о способе.
– Судя по вашему взгляду, у вас появился вопрос?
Ага, мой интерес заметили! Тем лучше.
– Да, hevary. И не один.
Эльфийка улыбнулась:
– Хорошо, когда вопросов много: чем больше их задается, тем большее количество ответов приходит в мир, приближая нас к истине.
– Боюсь, выражаться столь витиевато никогда не научусь, но… Вы ведь не обидитесь?
– Конечно, нет. Спрашивайте!
– Зачем вы это сделали?
Она растерянно расширила глаза:
– Вы не спросите «как»?
– Обязательно спрошу. Но прежде хочу знать причину. Вы ведь могли совершенно спокойно дождаться, пока убийца покинет дом, но вместо этого предпочли вмешаться. Почему?
Эльфийка провела ладонью по верху юбки, невесомо и ласково.
– Я пришла в ваш дом для достижения своей цели. И я не могла позволить кому-то встать у меня на пути.
– Но вы рисковали.
– Отнюдь. После вашего благородного поступка, уводящего убийцу из комнаты, все стало совсем просто.
Благородный поступок? Х-ха! Докатился… Скоро объявят рыцарем без страха и упрека. А я не хочу быть рыцарем. Потому что рыцари вечно голодные, неприкаянные и страдают от неразделенной любви. Мне же по сердцу другое: сытая жизнь, добротный дом и сговорчивая жена под боком.
– Просто?
– Ограниченное пространство с заданным направлением распространения волны, – пояснила эльфийка и посмотрела на меня взглядом, живо напомнившим старину Фойга: он всегда корчил такую физиономию, когда изрекал высокоученую мудрость. Проверял нашу реакцию. И надо сказать, тому, кто в ответном взгляде изображал понимание, спуска не было! Кто знает, может гостья мэнора – родственница академического лектора? В смысле нравственных устоев? Если так, не буду спешить ни с ответом, ни с расспросами. Подумаю сам.
Очень похоже, была применена магия, но несколько иного свойства, чем привычна для людей. Если упомянута «волна», имеется и поток, по которому перемещаются возмущенные участки. В данном случае эльфийке был доступен воздух. Эх, жаль, моей любимой стихией всегда была земля! Думаю, Сэйдисс не составило бы ни малейшего труда с полуслова разобраться в происшедшем. Правда, правила обращения с разными стихиями имеют много общего…
Она создала напряженный участок посредством собственного голоса, наделила поток воздуха необходимыми качествами, потом отправила его в полет – к противнику. Достигнув убийцы, зачарованный воздух оказал на женщину некое влияние, изменив течения, существующие внутри тела и сознания. Все просто, на самом деле. И пожалуй, могу ни о чем более не спрашивать.
Но ведь эльфийка ждет, терпеливо и снисходительно к неторопливости моего соображения… Не буду обманывать ожидания:
– Ваши волны были своей силой рассчитаны на первое попавшееся препятствие или на определенного человека?
Темно-розовые в лучах низкого зимнего солнца губы дрогнули, сжимаясь, но тут же сменили гнев на милость, и я был награжден поистине ослепительной улыбкой.
– Опасаетесь подобного влияния на себя?
– Представьте, нет. Просто любопытствую.
Влияние? Вот еще! Если она так долго внушала мне свою цель разжиться переводом, зачем все портить и устанавливать надо мной власть? Тогда ведь ничего путного не получится. Особенно в таком тонком деле, как сложение стихов по заказу.
– На первое препятствие.
– Значит, если бы убийца уклонилась от волны, весь удар принял бы на себя я?
Эльфийка улыбнулась еще шире:
– Исключено. Голос достигает цели быстрее, чем стрела, потому что звук, который мы слышим, лишь эхо иного крика, уже выполнившего свое предназначение.
Беззвучный крик, подчиняющий и покоряющий? Страшненькая новость.
– Вы часто так поступаете?
– По вашим меркам слишком редко. Напряжение, знаете ли, требуется, и весьма ощутимое.
Врет, конечно же. Но мне-то какая разница? Зато теперь уверен: воевать с эльфами нельзя. Смерти подобно. Им ведь даже не нужно пользоваться оружием! Достаточно одной невинной песенки, и… Тьфу. Какой-то я кровожадный сегодня, только о войнах и думаю.
– Если вы не против продолжения беседы, я бы хотел…
– Не против, – кивнула эльфийка. – Но давайте вернемся в ваш кабинет: там несколько теплее и много уютнее.
Возражений с моей стороны не последовало. Каждый снова занял свое место, убийца статуей воздвиглась в углу – по велению эльфийки, и разговор церемонно продолжился. А куда было торопиться? Пока Подворья не осведомлены об очередной оплошности нанятого исполнителя, я, можно сказать, неуязвим. Почти бессмертен. И язвительной чертой под списком совершённых ошибок и едва не ставших смертельными заблуждений торопливые лапки тупых иголочек снова пробежали по моей коже и юркнули в печать: контур окончательно пробудился и сообщал о готовности служить новому хозяину. Вернее, обновленному.
– Так о чем вы хотели спросить?
– О принципах. Нет, не ваших лично, а принципах влияния, столь наглядно и легко осуществленного.
Пальцы левой руки легли на правое плечо подушкой для склоненного подбородка.
– Само действие вас не занимает?
– В любом случае, не смогу его применять, поскольку, догадываюсь, что наличие музыкального слуха и голоса для этого обязательно. Верно?
– Музыкального слуха? О, простите… Никак не могу привыкнуть к тому, что не все люди способны петь.
– У вашего народа с этим трудностей нет?
Улыбка, чуть смущенная:
– Но не подумайте, что все эльфы только и занимаются пением и музицированием!
– Не буду. Было бы глупо всю жизнь драть глотку или бренчать струнами. Но мы говорили о другом. Скажите, hevary, что именно в человеке вы подчиняете?
Она ответила быстро:
– Течение мыслей.
Нечто подобное и предполагалось. Однако послушаем подробности:
– Сознание – сосуд, заполненный кристально чистой и изначально спокойной водой, а мысли – волны, бьющиеся о стенки сосуда. Но волны рождаются ветром, не правда ли? Вот и мой голос всего лишь ветер, вызывающий к жизни нужную волну.
Добавляю:
– И гасящий прочие?
Эльфийка согласно поводит бровями:
– И гасящий прочие. Не окончательно, разумеется, иначе тело перестанет существовать, потому что для жизни необходимы и те мысли, которые мы не можем заметить, как бы ни старались.
– Итак, первый порыв ветра…
– Переместил фокус внимания, подменил цель.
– Второй?
– Закрепил достигнутое, поглотил помыслы. А третий касался уже тела, а не разума.
Ну да. Третьим возгласом эльфийка велела разрядить арбалет. Хорошо, не в меня.
– Как понимаю, все было очень легко?
– О да! Если все внимание, внешнее и внутреннее, подарено одному предмету, нет никакой трудности в подмене этого самого предмета.
– Хотите сказать, если бы она была менее сосредоточена…
– Мне нужно было бы действовать чуть иначе и сильнее.
Интересно. Что же выходит? Чем больше мыслей крутится в голове, тем труднее подчинить человека? Потому что множество мелких волн беспорядочно и бойко плещется в сосуде сознания. Потому что… Слишком много Хаоса. Стало быть, магия эльфов зиждется совсем на ином принципе, чем, к примеру, магия Заклинателей: Поток не создается внутри, а берется извне – самый послушный и податливый, наделяется волей, затем среди подлежащих управлению течений выбирается наиболее близкое по свойствам, струи сливаются вместе, усиливаются и… Достигается желаемый результат – приручается чужой Поток мыслей. Отсюда следует вывод: легче всего управлять одержимыми или людьми, у которых в голове пусто. Вот и весь секрет. И похоже, эльфийка поняла, что он больше не является для меня секретом: вон как уставилась, почти грызет глазами.
– Последний вопрос. Вы многое рассказали о силе своего народа…
Немедленно вносится поправка:
– Многое, но не все.
– Конечно, но и сказанного достаточно, чтобы… Не оставлять в живых слушателя.
Молчим, смотрим друг на друга и улыбаемся. Конечно, она не станет убивать меня сейчас, сразу после того, как помогла выжить. Но кто поручится за будущее?
– Поэтому вы и были откровенны? Раз уж все равно собираетесь от меня избавляться?
– Этого я не говорила.
– Оставите в живых? Верится с трудом.
Она ласково улыбается:
– Все будет зависеть именно от труда. Вашего. Когда вы его закончите.
Намек, что я должен стараться? Или угроза? Разницы, в общем-то, никакой: и то, и то подстегивает. Вдохновения не прибавляет, но заставляет приложить усилия. Ладно, приложу. Попозже.
– С ней, – киваю в сторону убийцы, – можно осмысленно поговорить?
Эльфийка поджимает нижнюю губу.
– Простите. Я не могла предположить, что вы захотите устроить допрос.
– Собственно, не очень и хочу, но… Впрочем, забудьте: вряд ли она рассказала бы мне что-нибудь новенькое.
– Вы знаете, кем она послана?
Эльфийка – не вьер покойной управы, ей можно не лгать:
– Знаю.
– То есть, имена ваших врагов вам известны?
– Вполне.
– Так почему вы не уничтожите их? Почему медлите?
А и правда, почему?
Лилово-темные глаза глядят невинно, совсем по-детски. Но дети в своей решительности и простоте превосходят взрослых, верно? Первые ходы в уже сыгранных партиях были сделаны моими противниками. Непорядок. Пора поменять правила игры и самому бросить кости.
– Вы правы, hevary. Медлить дальше нельзя. Но я все же потрачу несколько минут на составление записки.
– Послание врагам? – догадалась эльфийка.
– Приглашение, – поправил я.
Она понимающе кивнула, на мгновение обнажив в улыбке зубы и доказав этим, что кровожадность присуща всем живым существам.
Так, где у меня листок бумаги и пристойное перо? На этом чернила засохли намертво – только отмачивать, а это слишком сильно затупилось… Нашел. Изысканных линий не добьюсь, но читаемо будет, а другого результата мне и не нужно. Приступим!
«Игрокам, с которыми я делил один стол поздней ночью в „Перевале“. Вы сделали уже два броска, стало быть, двое вышли из игры. Тому, кто остался: предлагаю решить все разногласия сегодня вечером. В Песчаном тупике после полночного звона. Я приду без помощников, вы – на свое усмотрение: как совесть подскажет».
Записка была сложена и запечатана воском первой попавшей под руку свечки, без узнаваемых оттисков и прочих отличительных знаков: кому надо, поймет. А я совершенно уверен, что возвращения убийцы ждут заинтересованные лица, стало быть, послание прибудет по назначению. Засунем женщине за пазуху, поглубже, чтобы не выпала… Все, готово. Можно отпускать.
Эльфийка, кивком ответив на мой приглашающий жест, поднялась из кресла и подошла к убийце, по-прежнему пытающейся что-то услышать. И услышала-таки! В отличие от меня, потому что на сей раз маленькое расстояние и менее эффектный итог влияния позволили вовсе обойтись без звукового сопровождения: воздух был просто выдохнут. Но женщина просияла лицом, будто снискала благодать божью, и со счастливо-глупой улыбкой направилась к выходу. Я проводил пришелицу до дверей (на некотором отдалении, разумеется: мало ли что) и почти минуту смотрел вслед уходящей, гадая, свалится ли она в сугроб или благополучно минует заснеженную аллею. Занятно, что Кайрена, как раз идущего навстречу несостоявшейся убийце, посетили те же мысли. По крайней мере, добравшись до крыльца, он с уверенностью профессионала заявил:
– Равновесие держит.
– Не упадет?
– Не должна. А кто она?
– Так, заходила проведать… По поручению знакомых.
– Старых?
– Новых.
Блондин приподнял левую бровь.
– Новых, говоришь?
– Иди в дом уже, а то совсем замерз! Вон, какое лицо красное…
– Красное?! – Кайрен мгновенно подобрался и азартно прищурился. – Я сейчас тебе покажу, как посылать «по дружбе» неизвестно куда неизвестно кого искать!

***

Однако, несмотря на высказанную угрозу, дознаватель сначала отправился на кухню, где разложил по столу мешочки с остро пахнущими травами.
Я, чтобы слегка утихомирить страсти, переведя разговор на другую тему, спросил:
– Знахарскую лавку ограбил по дороге?
– Почему ограбил? Попросил, и они сами все дали, – Кайрен осклабился в лучших традициях разбойного люда. Получилось смешно. Я даже хохотнул, но тут же вынужден был схватиться за грудь: все-таки, излишнее напряжение мышц мне пока еще не было дозволено.
– Вот-вот, похихикай еще у меня! Сейчас будешь лекарство пить.
– Какое?
– Которое я приготовлю!
Если кухарскими талантами мой жилец худо-бедно, но обладал, то насчет его способности целительствовать у меня имеются сомнения, и изрядные:
– Знаешь, тебе вовсе не нужно этим заниматься. Я как-нибудь сам поправлюсь.
– Испугался? – Он снова скорчил страшную рожу.
Признаюсь:
– Очень.
– Не бойсь! Травки мне тот парнишка всучил, чернявый, который тебя в лазарете пользовал. 
Галчонок? Ему-то что неймется?
– Просил приглядеть, чтобы ты принимал отвар через каждые два часа.
– Вот еще!
Карие глаза сурово потемнели, и пришлось поспешно оправдываться:
– Я в том смысле, что тебе ведь некогда приглядывать, так что…
– А я и не буду.
– Правда?
Рано радовался. Кайрен взял первый по его разумению из мешочков и скучным голосом продолжил:
– Просто возьму с тебя слово, и все. Будешь пить, как миленький.
Не выдерживаю и прыскаю, уже не пытаясь прятать веселье. Блондин удивленно поднимает брови:
– Я сказал что-то смешное?
– Нет. И да. И не только сказал, но и сделал.
– Объясни.
Тон его голоса был на удивление ровным: ни обиженным, ни угрожающим. Именно таким задают вопрос, требующий немедленного ответа.
– Ты трогательно заботлив.
– Это тебя смешит?
– Веселит. Немного. Но должна быть причина… Расскажешь?
Дознаватель ссыпал несколько щепотей желто-бурой трухи в кружку, потом подкинул поленьев в плиту и водрузил на затейливо прорезанный железный лист ковш с водой.
– Будешь смеяться, но…
– Больше не буду.
Он поднял на меня недоумевающий взгляд:
– Я вовсе не сержусь.
– Знаю. Просто… Больновато мне пока смеяться.
– А, ты об этом! Так вот, будешь смеяться, но после того, как я поселился в твоем доме, мои дела пошли в гору.
– Неужели? Вдруг тебе только так кажется?
– Ни в коем разе! – Кайрен взгромоздился на кухонный стол. – Во-первых, то дело в Кенесали: после него вьер стала относиться ко мне лучше, чем раньше.
– Углядела в тебе толк?
– Перестала насмешничать, что неплохо было бы сделать и кое-кому другому, – шутливо огрызнулся дознаватель. – Во-вторых, благодаря тебе я засвидетельствовал свое почтение будущей наследнице престола. А без лишних хлопот обзавестись покровителями – полезное дело, не находишь?
– Кто ж спорит?
– И третье… – Тут он загадочно улыбнулся. – Опять-таки с твоей легкой руки, я, похоже, нашел совершенно замечательную женщину.
И когда успел, спрашивается?
– Вот про третье, пожалуйста, подробнее!
– С превеликой охотой! Ты меня куда отправил, стервец?
Непонимающе хмурюсь:
– В гостевой дом.
– А зачем?
– Посмотреть на состояние одного из постояльцев. С ним что-то случилось?
– С ним как раз ничего, если не считать ухода на одну из четырех сторон еще в последний день Ока.
Ну и новость.
– Он… ушел? Как?
– Своими ногами, – услужливо пояснил Кайрен. – Встал и ушел. Надоело лежать, наверное.
Скорп выздоровел? Но это возможно лишь в одном-единственном случае… Странно.
– Ты разговаривал с хозяином гостевого дома? Что он сказал?
– Честно говоря, мне было немного не до разговоров, потому что… Я, думая, что в той комнате нет никого, кроме, как ты утверждал, крепко спящего человека, разумеется, сразу вошел и… Получил такую затрещину, что невольно прослезился, вспомнив о тяжелой маминой руке. Ох, как она меня учила уму-разуму, кто бы знал!
– Затрещину? От кого?
– От самой прекрасной женщины, которую я когда-либо видел. Она такая… – Дознаватель мечтательно закатил глаза. – Такая горячая! В самый лютый мороз согреешься.
– Поэтому у тебя рожа до сих пор красная? – Догадался я. – И правда, рука у твоей красавицы тяжелая, но это скорее недостаток, чем достоинство.
– Да что рука! У нее такие… такие… – Запас восхищенных слов подошел к концу: остались одни впечатления и чувства, которые помогли Кайрену с помощью жестов описать фигуру неизвестной, занявшей оплаченную мной и отведенную под пребывание скорпа комнату. – И самое замечательное, она вдова!
Теперь понимаю воодушевление блондина: предыдущее любовное похождение завершилось печальным расставанием именно из-за наличия в треугольнике третьей стороны. Мужа. Э, а вода-то вскипела!
Спрашиваю, заливая травяную труху кипятком:
– Ты хоть рецепт помнишь?
– Чего?
– Сколько времени настаивать?
– А как вода потемнеет, можно пить. Но ты только послушай: у нее есть маленький домик в предместьях, она покупает у пастухов овечью шерсть и…
Кайрен углубился в описание завидных качеств своей новой избранницы, а я, тупо глядя на плавающие в кружке обрывки листьев и стебельков, думал, что делать дальше. Скорп встал и ушел. Отлично. Но куда и с какой целью? Почему не объявился здесь? Хорошо, он не смог бы пройти через контур, но мог хотя бы ждать рядом. Нет, должен был ждать! Получил противоядие? Каким образом? Ришиан выполнила уговор? Скорее, ее сестричка решилась рискнуть и поделиться живительной влагой. И что случилось потом? Вполне возможно, придя в себя, скорп попросту убил ее. Особенно, если почувствовал связь с гаккаром. Неужели красавица-глашатай мертва? Тогда ее смерть ложится на мои плечи незавидным грузом. Но с ним можно справиться, а вот другая трудность…
Что я скажу принцессе?
– Доброго… вечера?
Легка на помине.

***

Позевывающее длинноносое привидение с заспанными и оттого словно подернутыми мутью зелеными лужицами глаз. Дневной сон, конечно, дело хорошее, но кажется, Сари не по собственному желанию нежилась в постели, да еще столько времени, чтобы худощавое лицо успело припухнуть: опять я виноват. Когда костяная игла «белошвейки» пронзила мою грудь рядом с сердцем, и то решило слегка замедлить ритм своих шагов, оставляя меня без сознания, контур мэнора немедленно закрылся в ожидании либо окончательной гибели, либо возвращения к жизни замыкающего звена. На матушку и братцев сие обстоятельство не оказало особого влияния, только лишило свободы перемещения, а вот принцессе досталось: закрылся ведь и самый ближний контур – браслет на щиколотке, скрепленный той же самой печатью, что, свернутая клубочком, дремлет во мне. А поскольку девчонка не просто жилец, и не просто одаренная, а урожденная Заклинательница (к счастью, не достигшая еще осознания собственной силы), ее внутренний Поток замкнулся сам на себя и начал сновать по кругу все медленнее и медленнее, пока не достиг наиболее верной в сложившемся положении скорости движения. Говоря проще: чтобы не тратиться зря, усыпил свою хозяйку. Примерно так же я поступил со скорпом, заставляя уснуть, а не вести напрасную борьбу за бодрствование, только расходующую и без того скудные силы. Впрочем, толика отдыха никому не способна повредить!
– Вы говорили о Кэре, – заявила после особенно проникновенного зевка принцесса. – Как он?
М-да, хороший вопрос. Наверняка, маг жив и здоров, раз уж покинул гостевой дом на своих ногах. Но можно ли быть полностью уверенным? Ладно, рискну поверить в лучшее:
– С ним все хорошо.
Зеленые глаза оживленно вспыхнули:
– Он поправился?
Осторожничаю:
– Все указывает на это.
– Он… пришел?
Грешно и мерзко втаптывать в грязь чужие надежды, но лгать следует, если не можешь быть уличенным во лжи. Во всех же остальных случаях пристойнее и безопаснее говорить правду.
– Нет, ваше высочество.
Она приподняла брови, снова опустила. Задумчиво изучила взглядом угол стола, поцарапанный моим средним братом, дорвавшимся до ножа. Помолчала, выстраивая полученные сведения стройными рядами логических цепочек, и только потом спросила:
– Почему?
– Простите, ваше высочество, я не знаю.
– Почему?
Если первый вопрос звучал рассеянно, во втором уже явственно слышалась требовательность.
– У меня не было возможности выяснить.
К требовательности добавилось раздражение:
– Почему?
– Виноват, ваше высочество. Покорнейше прошу простить мою нерадивость.
– Я уже обещала вынести приговор. Помнишь?
– Как можно забыть?
Тонкие губы равнодушно и не по-юношески царственно изрекли:
– Желаешь усугубить?
Опускаю подбородок, обозначая поклон:
– Все в вашей воле.
Принцесса сузила глаза, видимо, прикидывая, какими еще карами меня можно наградить, но тут Кайрен, не скрывавший неприятного удивления все время моего разговора с наследницей престола, сухо заметил:
– Не следует требовать невозможного от человека, всего сутки назад находившегося между жизнью и смертью.
Как и следовало ожидать, возражение, да еще со стороны лица, не допущенного до изложения собственного мнения, вызвало у ее высочества всплеск возмущения.
– Я требую лишь то, что вправе требовать, милейший! И назвать невозможной простую осведомленность о положении дел способен только…
Видимо, лентяй или бездельник. Но мы так и не узнали, кто именно, потому что Сари вдруг хлопнула ресницами и растерянно переспросила:
– Между жизнью и смертью?
Кайрен открыл было рот, собираясь в красках расписать мои приключения, но я отрицательно мотнул головой. Карий взгляд дознавателя спросил: «Уверен?» Конечно, уверен, иначе бы и не просил о молчании.
– У тебя, кажется, много дел на службе?
Намек пропал впустую. Блондин, то ли пораженный в самое сердце бесцеремонностью принцессы, то ли по причине не угасшего еще приступа благодарной заботы, не собирался отступать:
– А едва пришел в себя, пережил еще одно покушение!
Понимая, что без причины Кайрен не сможет угомониться, хмуро поправляю:
– Два.
– Что «два»?
– Покушения.
– Когда успел?
Давайте теперь еще установим степень моей вины!
– Знаешь ли, мне для этого не пришлось прикладывать усилий. Совсем.
– И когда произошло второе?
– Да только что. Собственно, ты едва не разминулся с убийцей.
– Та женщина?
– Она самая.
Дознаватель пожевал губами, задумчиво поморщился и хлопнул ладонями по бедрам:
– Действительно, дел многовато… Пожалуй, пойду.
Однако скорость шага, которым Кайрен покинул кухню, заставляла усомниться, что он именно «пошел». Скорее, побежал. Хотя, его дело: хочет – пусть придумывает себе занятия, а хочет – пусть бережет шкуру. Надоело взвешивать «за» и «против». Надоело принимать решения во благо других.
Принцесса не заметила ухода одного из актеров со сцены. Вообще ничего не заметила, потому что травянисто-зеленые глаза смотрели вроде и на меня, а вроде и мимо. В лучшем случае взгляд Сари фокусировался на мочке моего левого уха и осмысленностью не отличался. Зато речи ее высочества были исполнены глубочайшего смысла и чувства:
– Ненавижу.
Тихое и уверенное. Пояснять не нужно. Мои слова (а до них – действия) опять оказались неправильными. Впрочем, если учесть, что за все считанные часы нашего общения я ни единого раза не был понят, как должно, можно сделать любопытный и совершенно нелестный для принцессы вывод. Это не я тугодум и бездарь, не умеющий складывать слова друг с другом. Это…
– Ненавижу.
Тот же тон, тот же накал. Очень плохо. Девчонка должна либо разреветься, либо броситься на меня с кулаками, либо начать лелеять планы жестокой мести, но только не стоять, невидяще глядя мимо. Слишком опасная тропка. Слишком болезненная для души.
– Ненавижу.
– Позвольте узнать, кого?
Зеленый взгляд медленно перетек на мое лицо. Да, я не ошибся: дела плохи. Что ж, будем изымать опухоль, пока та не сдавила душу принцессы в своих тлетворных объятиях.
– Не можете сказать? Тогда отвечу я, уж не корите за дерзость! Ненавидеть можно только себя. И мне печально узнавать, что наследница престола Империи страдает столь презренным недугом.
– Я ненавижу тебя! Вас всех!
Хм. Круг жертв расширился до безобразия. «Всех»? Еще хуже, чем никого. Не верите? А зря. Результат достигается только при полном приложении сил, мыслей и чувств к единственному предмету: будете распыляться по сторонам, ничего не добьетесь. Уж я-то знаю! Проходил. И вовсе не мимо, а рука об руку с ненавистью, злостью и прочими уродливыми спутницами.
– Прежде чем указать вам на главную ошибку, хотелось бы все же знать, за что вы всех нас ненавидите. И собственно, кого «нас»?
Некрасивое лицо скривилось, став почти отталкивающим.
– Кэра. Тебя. Отца.
– То бишь, одинаково ненавидите трех персон разного положения и достоинств. Значит, причина должна быть одна. Какая же?
Сари с полминуты смотрела на меня взглядом человека, над которым издеваются и не скрывают этого.
– Вы все бросили меня… или собираетесь бросить.
Хорошая причина. Главное, удобная для обвинений.
– Позвольте усомниться.
– В чем? – криво изогнулись тонкие губы.
– Ваш отец не может бросить вас, даже если бы и жаждал это проделать. Увы, другой наследницы нет и не ожидается, так что принцесса Мииссар неразрывно связана и с императором, и с престолом. А его величество, пока живет и здравствует, приложит все возможные силы, чтобы дочь приняла корону. Бросить… Когда вернетесь в столицу, расскажите ему о своих фантазиях: пусть папочка лишний раз посмеется!
Принцесса зыркнула на меня исподлобья, но высказывать негодование вслух посчитала недостойным. Отлично, продолжим:
– Что касается вашего наставника, у него наверняка были веские причины, чтобы лишить вас своего общества. Должно быть, неотложные дела потребовали участия Лакерена, и как только будут завершены, все вернется на места.
– Наставника… – презрительный смешок. – Настоящий наставник никогда не оставил бы своего ученика в одиночестве!
Самое глупое заблуждение, кстати.
– Настоящий наставник как раз должен время от времени давать ученику свободу действий.
– Чтобы тот совершал ошибку?
– Чтобы не чувствовал себя узником чужой темницы.
Смоляные ресницы вздрогнули.
– Темницы? Да, наверное… Но почему – чужой?
– Потому что у него уже есть своя собственная, а две темницы на одного человека… как-то слишком, не находите?
Она с силой провела пальцами по скуле вверх-вниз, оставляя на коже красный след.
– Хочешь сказать, у каждого есть…
– Место заточения? Да. И что примечательно, каждый из нас сам себе тюремщик. Так что, не нужно искать вокруг высокие стены и тяжелые засовы на дверях: просто загляните в себя.
– Ты…
– Да?
– Но ты тоже собирался… или собираешься… бросить меня. Я чувствую!
Улыбаюсь. Больше всего на свете хочу обнять запутавшегося в сетях сомнений ребенка и позволить согреться в тепле на моей груди. Хочу, но не делаю и шага навстречу: во-первых, грудь все еще болит, и не стоит что-либо к ней крепко прижимать, а во-вторых… Иногда право первого шага следует уступить противнику. Особенно если знаешь, что на следующем вдохе он станет твоим союзником.
– Если бы собирался, уже бросил бы. У меня были возможности, поверьте.
– Но ты ушел так надолго и оставил меня одну!
– Ошибаетесь, ваше высочество. Не одну. Вы остались наедине со своей судьбой, а я отошел в сторонку, чтобы не мешать вам объясняться друг с другом.
– Не понимаю…
Жалко смотреть. Сущий ребенок, да еще обиженный на весь белый свет. Я таким в юности не был. До второго рождения – пока снова не был вынужден переживать детство: вот тогда сполна насладился обидами. На всю оставшуюся жизнь.
– Вы еще не забыли о своем даре?
– Дар? – Она сглотнула и испуганно расширила глаза. – Ты имеешь в виду…
– Вашу кровь. Вы рождены Заклинательницей, ваше высочество, и сие не поддается исправлению.
– Но как же быть? Корона и все остальное… Маг не может взойти на престол.
– Вы боитесь или сожалеете?
Принцесса затравленным домиком подняла брови:
– Это имеет значение?
– Для меня.
– И как ты поступишь? – Надежда, теплившаяся в голосе, сменилась унынием: – Знаю. Скажешь, все зависит от моего выбора.
– Не угадали, ваше высочество. Выбирайте, как подскажут сердце и разум, а мне… Мне выбирать не из чего.
– Ты говоришь загадками.
Да? Не замечал. Впрочем, я ведь говорю сообразно своим мыслям, но не всегда делаю их достоянием слушателя, а потому легко могу оказаться непонятым. Стало быть, придется доверить логику размышлений словам.
– Решитесь ли вы наследовать корону или откажетесь от нее, неважно: мне все равно придется кое-чему вас научить.
– Чему же?
– Владению.
Принцесса ухитрилась улыбнуться сквозь слезы:
– О, этому меня учили все, кому не лень!
– Наверняка. Но умеете ли вы владеть собой?
– Считаешь меня несдержанной и капризной?
Вообще-то, так и есть. Но перечисленные недостатки либо поддаются исправлению, либо выгодно используются. Так же, как и страх, если разобраться в его причинах.
– Вам многое нужно узнать о себе, ваше высочество. И не всегда я смогу помочь: большую часть пути вы должны будете пройти самостоятельно. Но первый шаг, пожалуй, сделаем вместе. Вы сказали, что ненавидите… Хорошо. Не держите ненависть внутри себя, не подкидывайте поленья в ее костер, отпустите на свободу. Позвольте обжигающему огню прорваться наверх, взлететь в небеса, и тогда сразу станет ясно: какой бы силы не было внутреннее пламя, оно не чета солнечным лучам. А все потому, что солнце не знает ни ненависти, ни любви. Оно просто исполняет свой долг, даря жизнь всем нам.
– Ты думаешь, это так легко?
– Я не думаю. Я знаю.
– Откуда?
Мольба выплеснулась из взгляда, растеклась по лицу, от бровей до уголков губ.
– Трудновато понять? Что ж, помогу. Вы ненавидите. Меня. За то, что насмешничал. За то, что нарушил планы и заставил вмешаться. За то, что узнал опасную тайну и сделал вас ее главной хранительницей. За то, наконец, что помог выйти на волю дару, который непременно станет проклятием… Ничего не забыто?
Медленное движение головы: направо, налево, обратно.
– Я не прошу прощения. И самое главное… Я рад, что все случилось так, как случилось. А теперь можете продолжать меня ненавидеть. Ну же!
Слезы прыснули из зеленых глаз на выдохе, прозрачными ручейками хлынули по щекам, и принцесса, захлебываясь теснящимися в горле словами, тяжело оперлась о стол. А я стоял и смотрел на… темнеющий в кружке настой. Если верить словам Кайрена, жидкость готова к употреблению. Ну-ка, попробуем! М-м-м, недурно. Кажется, присутствует мята, ладоневый корень и почки малины… Вполне, вполне.
– Ты самый мерзкий… самый подлый… самый бессердечный человек на свете!
Наконец-то узнал всю правду о себе. Благодарствую. Только откровение запоздало: упомянутые зерна Хаоса уже давно сгнили в моей душе.
– Ты… – пауза тяжелого дыхания, похожего на затишье перед бурей, заканчивается отчаянным: – Не бросай меня. Пожалуйста!
– Что-что? Не расслышал. Повторите, если нетрудно.
– Не бросай меня.
Делаю большой глоток, ощущая, как маслянистый отвар словно смазывает грудь изнутри, снимая напряжение мышц.
– Разве я дал вам повод? Никто никого не бросает. А Кэр… он вернется, едва уладит свои дела: я в этом уверен.
– И все-таки, ты мерзавец.
– Разумеется.
Входная дверь распахивается, впуская вместе с морозным воздухом довольную троицу моих родных. Братцы нагружены очередным ворохом свертков, матушка по обыкновению командует:
– Соден, оставь свою поклажу на кухне, только смотри: не близко к плите! Там кое-что съестное, надо разобрать, но не давать протухнуть… Ладар, а ты можешь сразу отправляться ко мне в комнату! Да, положи на кровать, только не кидай! Разобьешь – будешь до лета должок отрабатывать!
Заглянув на кухню и увидев принцессу, Каула всплеснула руками:
– Проснулась, милая? А бледненькая-то какая… Кушать хочешь, небось? Сейчас оладушек напеку, да клюквяной толкушки наделаю, чтобы сил поприбавилось! Мой малыш тебя, часом, не обижал?
Сари быстро взглянула на меня и широко улыбнулась:
– Ну что вы! Разве он способен кого-то обидеть?
На что матушка тут же ответила:
– В тихой воде, милая, самые страшные демоны прячутся. 
Выглянувший из-за плеча Каулы Соден не преминул наябедничать:
– Там представление актерское будет, про Саару и Аурин, а ма не разрешила остаться и посмотреть!
– Насмотришься еще гадостей всяких!
Братец получил легонький шлепок по затылку и скрылся из виду, а матушка кивнула Сари:
– Иди-ка сюда, я и для тебя гостинец купила!
– Для меня?
Напрасно я думал, что принцессе несвойственно изумление: удивилась, и еще как, вследствие чего покорно последовала за Каулой получать подарок. А мне в колени шумно задышал Хис.
– Как прогулка?
Обрубок хвоста удовлетворенно вильнул из стороны в сторону.
– Все было спокойно?
Круглые бусины глаз даже не мигнули. Хорошо. Конечно, после недвусмысленного послания, подкрепленного невменяемым состоянием второго из наемных убийц, «пастухи» вряд ли полезли бы на рожон, стремясь увеличить свое преимущество. По крайней мере, я бы на их месте поостерегся. Наверное. Может быть.
– Я тоже скоро отправлюсь на прогулку.
Валики собачьих бровей вопросительно набухают и сдвигаются вместе.
– Обещал, что приду без помощников.
Массивная голова склоняется набок, выражая недоуменный укор. Приседаю, стараясь не наклонять корпус.
– Обманывать нехорошо, верно?
Чешу дрожащую от довольного рыка шею под квадратной челюстью.
– Поэтому обмана не будет.
Бусины глаз скрываются в складках блаженно сдвинутых бровей, а жесткая шерсть осыпается мне в ладонь горсткой мелкого песка.

Нить тринадцатая.

Поражение
И победа, как сестры.
Но кто старшая?

Когда начинается пора праздников, в Нэйвосе становится трудно отыскать тихий уголок: улицы даже в самую позднюю пору залиты светом и заполнены людьми, от одной темной ювеки до другой прилежно исполняющими службу или трудящимися в лавках, а потому не желающими терять ни единого мгновения, отпущенного на отдых самими небесами. Беззвездная чернота над головой и одинокая луна, все больше и больше округляющая свои бока – завораживающее зрелище, особенно для влюбленных парочек, которым в Зимник позволено все, что они сами себе решатся позволить.
Не помню, чтобы я когда-либо любил праздники. До второго рождения, исковеркавшего мою жизнь, мне попросту было некогда веселиться: степенно, с величайшим достоинством постигал положенные науки и готовился принять обязанности, завещанные кровью предков. Глупый был. Впрочем, сказали бы мне: юность дается только раз, и грешно тратить ее на чопорные церемонии, не поверил бы. А получив один и тот же подарок дважды, и вовсе не знал, что с ним делать. Подсказать верный путь все равно никто не мог, да я и не стал бы слушать, потому что в то время слышал лишь собственную боль, глухо стонущую где-то в груди. Прямо, как сейчас…
Позже сверстники и соученики по Академии пытались приучить меня к веселью. Получалось? И да, и нет. С одной стороны, я приспособился прикидываться беззаботным гулякой, для чего, правда, приходилось временами изрядно напиваться, а с другой стороны, чем больше смотрел на искреннюю радость окружающих меня людей, тем меньше хотел знать ее причину. И только теперь, пожалуй, понял. Все очень просто: праздник должен быть в душе, а не снаружи. И лучше, когда рядом, так близко, что можно дотронуться рукой, есть еще одна душа, готовая разделить с тобой твой праздник. 
Вместе прислушиваться к хрусту снега под ногами, заглядывать друг другу в глаза, улыбаться и получать в ответ улыбку – точное отражение собственной, но неуловимо отличающееся от нее… Чувствовать тепло пальцев, доверчиво коснувшихся твоей ладони, ловить губами запыхавшееся дыхание, смотреть, как огни магических иллюзий бросают разноцветные тени на нежно очерченную скулу… Эх, слышала бы мои мысли Локка, вот посмеялась бы! А может, и взгрустнула бы. Не знаю. Странно сейчас понимать, но в глубине сознания, в самых дальних тайниках я надеялся. Строил планы, не будучи уверенным и не нуждаясь в уверенности. И мне были приятны эти мысли. Даже сейчас от них исходит приятное тепло, комочками подкатывающее к горлу… К горлу. Хм, неужели пора? Точно, пришел на место.
Песчаным тупиком небольшая площадь, вдающаяся в стену Мраморного кольца между двумя ее выступами, стала называться после того, как на нее принялись свозить речной песок для посыпки мостовых в зимнее время, дабы горожане не подвергались опасности поскользнуться и сломать в лучшем случае ногу, а в худшем – шею. В этом году зима выдалась малоснежная и без оттепелей, норовящих превратить белые хлопья в воду, при перемене погоды застывающую прозрачным и твердым льдом, поэтому кучи песка, слегка припорошенные снегом, еще не успели истратиться полностью и возвышались почти на полтора человеческих роста стройным рядком от одного выступа стены до другого. В Песчаный тупик вели две улицы, сходящиеся вместе под тупым углом ограды примыкающего к площади владения, известного в народе, как Гиблый мэнор. Что творилось за высоким забором, известно, наверное, только богам, для которых не существует преград, но тишина и покой были вечными здешними обитателями, а в ночное время мимо грубосложенной стены люди предпочитали не ходить, от греха подальше. Я и сам, ступив на площадь и поймав краем уха зловещий шелест эха, гуляющего в каменном коридоре, поежился, помянул аглиса и… сплюнул. Вернее, закашлялся, пятная тонкий ковер снега слюной и сгустками крови, тускло посверкивающими в свете факелов, исправно зажженных уличными смотрителями с наступлением темноты.
Сзади песчаная гора, слева песчаная гора, справа стена – фланги и тыл прикрыты. Теперь осталось дождаться появления противника… А вот и он! Точнее, они.
Пришли по другой улице, словно мы заранее договаривались подниматься на сцену с разных сторон. Блондинка, в просторной шубке кажущаяся еще объемистее, чем на самом деле. Чернявый громила, наперекор морозу не застегивающий воротник отороченного мехом камзола. Похожий на кузнечика рыжик, набросивший на плечи не плед, а по виду – целое мохнатое одеяло. Всего трое. Целых трое.
Принявшие приглашение гости остановились у противоположного моему выступа стены, шагах в двадцати от меня – на расстоянии, вполне достаточном для проведения переговоров без боязни застудить горло, излишне громко разговаривая. Я развел руки в стороны, показывая, что не прячу при себе оружие и прочие сюрпризы. Троица не стала утруждать себя подобными действиями, сразу приступив к делу, и первое слово взяла, как и в игровом доме, женщина. Миллин ад-до Эрейя, если мне не изменяет память.
– Мы ответили на твое дерзкое послание и пришли. Чего ты хочешь? 
– Как и любое живое существо на свете… Жить.
– Невозможно. Приговор вынесен и одобрен всем Кругом.
Несмотря на попытку казаться уверенной, блондинка слегка запнулась, произнося слово «всем». Занятно… Какие-то неизвестные мне тонкости? Жаль, нет времени и возможности до них докапываться.
– Вы непреклонно в своем решении, hevary… и это делает вам честь. Но прежде, чем свершится предначертанное, позвольте задать вопрос.
Женщина вопросительно посмотрела на своих спутников. Чернявый скривился, рыжий равнодушно пожал плечами.
– Спрашивай.
– Почему вы хотите меня убить?
– Ничто не должно быть предопределено. Ничто не должно быть известно до своего свершения. Ничто не должно мешать… – заученно начала провозглашать Миллин, но я взял на себя смелость оборвать возвышенную речь:
– Простите, hevary, но это лишь ритуальная фраза из далекого прошлого. Она что-то значит для вас лично?
– Для меня?
– Ну да. Вы видели, как кости ложатся на сукно то одними боками вверх, то другими. Если я могу угадать, какая грань обращена к небесам, то где же тут предопределенность?
– Не старайся нас запутать! – Рявкнул Вехан.
– И в мыслях не было. Я всего лишь хочу указать вам на вашу ошибку.
– Ошибку?! Не тебе судить, что ложно и что истинно!
– Согласен, и все же… Дослушайте, прошу вас.
Чернявый ругнулся, но замолчал.
– До свершения ничего и не было известно: пока кости не упокоились на столе, предсказать результат не в силах даже боги. А я отнюдь не небожитель.
– Ты знал, – обвиняюще заключила блондинка.
– Я смотрел, слушал и размышлял, hevary, а сие не запрещено законами. Вы обвинили меня в том, чего я не совершал, и страстно желаете покарать за несуществующее преступление. Так кто из нас виновен на самом деле?
– Не прикидывайся беззащитной овечкой! – Снова взорвался Вехан. – Тебе непостижимым образом дважды удалось уцелеть!
– Непостижимым? О нет, наоборот, весьма бесхитростным. Просто оказалось, что у меня есть друзья.
– Которые устраивают засаду из опытных бойцов в лазарете и лишают разума и воли неизвестными и неразрушаемыми чарами?
Вот даже как… В народе говорят: у страха глаза велики. Значит ли это, что старшины Подворий боятся? Тогда у меня есть перед ними преимущество. Еще одно, помимо прочих, а этого уже более чем достаточно для победы.
– Хорошие друзья.
– Почему же ты не привел их с собой? – Язвительно спрашивает Миллин.
– Потому, что все должно быть решено между мной и вами, и не нужно впутывать кого-то еще. Согласны?
Слат хмыкнул:
– Так и знал, придется все делать самому, – мохнатое одеяло полетело на снег, открывая поджарую, затянутую в темный костюм фигуру. – Собирайся в дорогу, чужак. Обещаю, она будет недолгой.
Поднимаю взгляд в небо. Черная скатерть, с которой смахнули крошки звезд, чистая и гладкая. Ясно, но мороз вроде отпускает. Снимаю варежку с правой руки и ловлю ладонью отблески света, лунного и факельного. Рыжий неспешно направляется в мою сторону, вразвалочку хрустя мерзлым снегом и на ходу разминая пальцы, стянутые тугими перчатками.
– Готов?
Смотрю в лицо приближающемуся убийце, улыбаюсь и перевожу взгляд вниз, на волнистую белую равнину, под снежным покрывалом которой комки песка начинают меняться местами:
– Об этом нужно спрашивать не у меня.
Рыжий озадаченно вздрагивает, сбиваясь с шага, а в следующее мгновение блондинка вскрикивает, испуганно и надрывно:
– Сзади!
Он оборачивается молниеносно, со скоростью и изяществом, вызывающим зависть, но песчаная змея, выросшая из-под ног убийцы, поворачивается вместе с ним, успевая обвиться вокруг шеи и стянуться жесткой петлей, щетинящейся острыми стеклянистыми шипами.
Мы стоим в трех шагах друг от друга, и я ясно вижу изумление в глазах Слата. Изумление и нарастающий ужас. Убийца мог бы шевельнуться, но предпочитает даже дышать через раз, потому что не знает, с чем имеет дело. И остальные не догадываются: женщина начинает пятиться, но ее мягко толкает в спину еще одна лента, составленная из песчинок, и Миллин, глотая крик, тоже застывает на месте. Вехан, умудренный печальным опытом своих соратников, спрашивает, уже не пытаясь сдвинуться с места:
– Ты маг?
Тяну паузу, не в силах удержаться от толики злобного ликования.
– Нет.
– Тогда… что ЭТО такое?
– Звери Хаоса, полагаю, – раздается хрипловатый женский голос за моей спиной. – Вам, молодым, они в диковинку, а я еще помню рассказы своей бабки о времени, когда их можно было видеть так же часто, как Заклинателей.
Вьер подходит ко мне, поправляя складки платка, чтобы пух не лез в рот и не мешал разговаривать.
– Собираетесь обезглавить Подворья? Похвальное стремление, юноша. Помнится, в вашем возрасте и я мечтала о чем-то подобном… А теперь могу вдоволь насмотреться на исполнение грез. И даже не слишком поздно, не правда ли? Но знаете, юноша, тогда, много лет назад, все казалось простым и понятным, а теперь давняя мечта почему-то уже не кажется способной что-то изменить.
Мне о многом следовало бы расспросить тучную старую женщину, променявшую покой кресла у растопленного камина на прогулку по безлюдному кварталу. Наверное. Может быть. Но я задаю самый глупый из возможных вопросов:
– Кайрен проговорился?
– Почему проговорился? – Улыбается вьер. – Рассказал. Примчался и огорошил старуху… Почему вы сразу не признались во всем, юноша? Надеялись управиться сами?
– И сейчас надеюсь.
Женщина окинула взглядом площадь.
– Что ж, вам удалось взять их за горло. И одного мгновения хватит, чтобы свернуть разом три шеи. Но скажите, вам это нужно?
Я понимаю, о чем вы говорите, hevary. Очень хорошо понимаю. Но не знаю, как избежать неизбежного. Может быть, вы предложите выход? Подскажете?
И светлые мудрые глаза согласно моргают: подскажу, только имей смелость внять истине.
– Вот убьете вы этих бедолаг и оставите Подворья без хозяев. Спору нет, быстрехонько найдутся новые, но они, следуя обычаям, должны будут отомстить за гибель своих предшественников. Положим, и с ними вы справитесь. Но будут приходить все новые и новые убийцы… Хватит ли у вас сил на всех?
– Сил? Хватит.
– А души? Каждая смерть – тяжелый груз.
– Моя душа вынесет, сколько потребуется.
– Ой ли? Уже сейчас она стонет и жалуется.
Ехидно ухмыляюсь:
– Вам откуда знать? Неужели так громко стонет?
Вьер кивает:
– Еще как. Да и не нужно слышать, чтобы понять… Вы могли прикончить своих обидчиков еще в проулке или в тот миг, как они ступили на площадь, но не сделали этого. Вы попробовали решить дело миром.
Вздыхаю:
– Что мне совершенно не удалось.
– И не могло удаться.
– Вот как? Почему же?
– Потому что в переговорах всегда нужна третья сторона. Посредник, пекущийся о благе всех переговорщиков.
– Назначите себя на его роль?
Светлые глаза ласково щурятся:
– А и назначу! И как посредник, хочу обратиться к вам троим, голуби мои. Слушайте и решайте, только быстро: кости у меня уже не те, что в молодости, и на морозе быстро застывают… Чем вам не угодил этот юноша, мне не интересно. Зато я уверена: никаких законов он не нарушал, как бы вам ни хотелось думать обратное. А потому есть у меня предложение… Здесь, на этом месте вы отменяете вынесенный приговор и забываете о вражде. Вас, юноша, это тоже касается! Прощаемся и расходимся, куда кому заблагорассудится. Как вам такой исход?
Вехан катнул по скулам желваки:
– Если отказываемся, умираем, это вы хотите сказать?
Вьер разочарованно покачала головой:
– Такой умный с виду, а в голове пусто… Вы не умрете. Вас арестуют и препроводят в покойную управу. Конечно, очень долго вы там не пробудете, но позор не смоете до конца жизни. Вот теперь выбирайте! С чистой совестью.
Ай да бабуля! Нашла, чем надавить на «пастухов». В самом деле, Подворья не жалуют тех, кто попадается в руки властей хоть на несколько часов, и троица рискует самым дорогим, что есть у высокопоставленных персон – честью, утрата которой означает конец всего.
Чернявый угрюмо посмотрел на блондинку. Та куснула губу.
– Поторопитесь с решением! – напомнила вьер.
– Мы… согласны, – выдохнула Миллин.
– Тогда извольте все сделать, как должно.
– Разумеется. Только… пусть он отзовет своих зверей.
– Они не мои. Они живут своим умом и действуют по своей воле. Я могу лишь попросить.
– Так проси!
Блондинка старалась казаться смелой и гордой, но в каждой черточке круглого личика поселился страх. И сие постыдное для наделенного могуществом чувство долго еще будет оставаться гостем души каждого из троих, но кто в том виноват? Зерна Хаоса мы проращиваем сами. И только мы сами способны стереть их в муку.
– Пойдем домой?
Предлагаю шепотом, одними губами. Песчаные змеи вздрагивают, шелковистыми лентами стекают со своих жертв, сливаются в одну большую, взмывают в воздух надо мной и… Осыпаются, припорашивая снег. Превращаются в безвольные лужицы, оставляя на моей ладони горсточку песка, слипающуюся комком, когда я сжимаю пальцы. Ту же самую горсточку, что подарил мне Хис, но теперь часть крупинок стала темной. От крови расцарапанного горла, по которому выбиралась наружу.
Блондинка вздернула подбородок, то ли желая казаться гордой, то ли опасаясь смотреть под ноги, туда, где только что шелестели чешуйками гибкие тела песчаных змей.
– Я, избранная Первым голосом, объявляю волю Круга. Трижды карающая длань приступала к исполнению приговора и трижды терпела поражение там, где и единожды оступиться – бесчестие. Победа в одном поединке – случайность. Победа в двух поединках – мастерство. Победа в трех поединках – судьба. Против воли рока не смеют идти даже боги, а потому смертным остается лишь склониться перед свершившимся и неодолимым… Обязательства приняты, исполнены и похоронены в памяти. Не отнятые жизни да останутся таковыми! Миллин ад-до Эрейя, Старшина стригалей, сказала.
Рыжий, потирая исцарапанное горло, отозвался глухим эхом:
– Слат ад-до Рин, Старшина забойщиков, согласился.
Чернявый дернул уголками рта, скривился, но завершил ритуал:
– Вехан ад-до Могон, Старшина погонщиков, подтвердил.
Набухший бутон наступившей тишины распустился бесстрастным вопросом вьера:
– А что скажет Последний голос?
О чем это она? Ума не приложу. Впрочем, судя по язычку, нервно облизавшему пересохшие губы, блондинка вполне сведуща в затронутой теме.
– Без Последнего решение Круга не имеет силы, – продолжила невинно изумляться представительница покойной управы. – Или я что-то путаю?
– Последний голос не был избран, – осторожно заметила Миллин.
– И приговор выносили без него? – Седая голова, укутанная платком, укоризненно покачивается. – Ах, дети, дети… Смотритель вас по голове не погладит, уж это вы должны понимать!
Блондинка стрельнула глазами в сторону Вехана, тот заметно смутился. Рыжий Слат сделал вид, что вовсе не принимает участия в происходящем, и весьма естественным образом: занялся приведением в порядок усыпанной песком одежды.
– Пожалуй, нам всем стоит хорошенько почистить свою память, – приняла решение вьер. – Коверкать традиции по своему усмотрению еще хуже, нежели пренебрегать ими… Ступайте, голуби мои. Я бы пожелала вам удачи, да только зряшное будет желание: Смотрителю все равно станут известны и ошибки, и их исправление. Потому пожелаю, чтобы второе перевесило, когда будет определяться мера вины каждого из вас.
Слат поднял свою мохнатую накидку, набрсывая на плечи себе и Миллин. Вехан пристроился сзади парочки и на прощание обернулся, обжигая мое лицо странным взглядом. Если бы не настроение всей встречи, я бы подумал, что чернявый «погонщик» приглашает меня еще на одну партию игры… Нет, ерунда. Померещилось. Наверное. Может быть.
Вьер рассеянно спрятала кисти рук в потрепанной муфте. И как только исхитрилась, варежки ведь толстенные?
– Почему вы остановили меня, hevary?
– Остановила? – Светлые старушечьи глаза наполнились жалостью. – И вовсе не останавливала. Вы сами, юноша, стояли на месте и никак не могли решиться сделать один-единственный шаг.
Бормочу:
– Потому что не знал, куда шагать.
– Верно. А когда молодость нуждается в помощи, дело старости – наставить на истинный путь.
– И все же, их следовало…
– Убить? Конечно.
Удивленно щурюсь.
– Так почему же…
Вьер смотрит на меня, слегка склонив голову набок. Как птица. Седая, грузная орлица, которую уже плохо держат крылья, но глаза столь же остры, как в молодости, а кривые кинжалы когтей еще способны нанести смертельный удар. Или спасти жизнь.
– Потому что они уже чувствовали себя убитыми. А вы, юноша, все еще видели их живыми. Понимаете разницу?
Кажется, да. Какой смысл лишать жизни мертвеца? А здравствующему человеку не стоит лишний раз пускать в душу тень чужой смерти. Но это высокая мудрость, что же касается унылого бытия…
– Они могут отомстить.
– Э нет, вот чего-чего, а мести вам не следует опасаться! Скорее, постараются вынудить вас на новый необдуманный спор или нарушение правил, чем второй раз пойдут против собственных законов.
– Если верно понимаю, отмена моего приговора не была выполнена должным образом?
– Как и вынесение, – кивнула вьер. – Круг был незамкнутым, таковым и остался. Но силу имеет только последнее решение, пусть и неполного Круга.
Я упрямо тряхнул головой:
– Слишком путано.
– И в самом деле, не сразу можно понять, – согласилась женщина. – Видите ли, юноша, старшины Подворий примерно раз в год, если нет особой надобности встречаться чаще, собираются на своего рода совет, где считают убытки и прибыли каждого в отдельности и всех вместе. Это собрание называется Кругом, но чтобы решение Круга обрело значение императорского указа для «пастухов», требуется неукоснительное следование традициям: избираются Первый и Последний голоса. Первый голос – глашатай Подворий, он принимает на себя обязанность излагать волю большинства, к которому неизменно присоединяется. А вот с Последним голосом все гораздо забавнее. Он имеет право оспорить любое из решений.
– Но если большинство все равно «за», какой в этом смысл?
– Последний голос указывает участникам Круга уязвимые места в их планах, уберегает от смертельных ошибок. Даже если не умеет, будет стараться, а старательность иной раз заменяет вдохновение… Будь кто-то из этих глупышей Последним голосом, все сложилось бы иначе.
– Не было бы попыток меня убить?
Вьер неопределенно пожала плечами:
– Как знать? Может, и не было бы. В любом случае, решение, принятое без участия Последнего голоса, ложится на совесть только участников Круга. Потому они и пришли сюда одни, без сопровождения: Смотритель сможет зачесть выполнение хоть этой части традиции.
– Смотритель… Какова его роль?
– Он следит за порядком.
Беспечный тон голоса меня не обманывает, потому переспрашиваю:
– Только лишь следит?
Сеточка морщин на лице женщины становится заметнее от широкой улыбки.
– Разве этого мало? Следить, юноша, не всегда означает быть бесстрастным наблюдателем, следить – почти что следовать. Следовать – наследовать. А наследник должен хранить и приумножать достояние предков всеми доступными способами. Так действует и Смотритель: если между Подворьями или внутри них начинается разброд, или кто-то из старшин нарушает отцовские заветы, право управления на время восстановления порядка переходит к самому достойному и уважаемому среди «пастухов». Как правило, это человек, уже променявший суету дел на тихий отдых в окружении любящих отпрысков или верных слуг.
– И все безропотно признают его власть?
Вьер хохотнула:
– Вы невнимательно меня слушали, юноша! Если «пастух» доживает до того времени, чтобы уйти на покой, он успевает обзавестись влиянием, и не всегда только денежным. Маленькая армия – очень веский довод в любых делах, не правда ли?
– Хотите сказать, Смотритель – одна из сильнейших сторон в Подворьях?
– Сильнейшая, юноша, сильнейшая! Но вмешивается в жизнь «пастухов» лишь в случае крайней надобности. Или в случае вопиющего нарушения традиций.
Ее бы устами, да медовый эль пить… Поверим? Хорошо, пусть так. Троица больше не представляет для меня и моих близких угрозы. Все вернулось на свои места… Почти все. А что не пожелает возвращаться само, будет взято мной под руки и препровождено домой. Сразу, как только.
Однако сказанное вьером, не более чем полезные, но скучные сведения, а я хочу удовлетворить свое любопытство, совмещая пользу с приятностью:
– Вы ведь пришли сюда не затем, чтобы беречь жизни и души, верно?
Светлые глаза прячутся под полуопущенными веками.
– И хотелось бы слукавить, да не стану. Не только за этим. Я надеялась…
– Увидеть «белошвейку» в действии?
Сталь взгляда снова упирается в мое лицо:
– Почему вы выбрали именно эту причину, юноша?
– Потому что я слышал в вашем голосе эхо восхищения, того, с которым вы когда-то читали старые хроники и легенды.
Вьер внимательно смотрит на меня, словно старается разглядеть в уже изученном до мельчайших подробностей облике новые черты.
Зря стараетесь, hevary: за день я ничуть не изменился. Да и не скажу, что жаждал изменений. Постоянство – не самое дурное качество мирка, в котором мне доводится жить. Оно помогает чувствовать под ногами твердь надежного берега, сопротивляющегося атакам ненасытных волн. Но яркое чужое чувство, даже старое и почти забытое, кулаком штормового ветра ударяет в мое сознание, заставляя в краткие мгновения пережить любовь, ненависть, восторг, ярость, злобу, нежность… Потому что зерна Хаоса вечно ищут подходящую почву для прорастания, моя же душа прискорбно пуста, а значит, свободна и заманчива. Но я не боюсь незваных гостей и не гоню их прочь. Зачем? Они будут возвращаться снова и снова. Проще и приятнее пустить их в дом, налить по кружечке теплого эля, предложить сытную закуску и неторопливую беседу, а потом проводить и на прощание сказать: «Приходите еще!»
– Да, многое отдала бы… Особенно сейчас, зная истинную цену сокровищам мира.
– Обещаю, hevary: если выдастся случай, непременно покажу вам то, что вы хотите увидеть.
– Ловлю вас на слове, юноша, и хочу верить, что не станете обманывать старуху. А знаете… Здесь неподалеку сколочена сцена, на которой с минуту на минуту будет давать представление труппа самого Арана Великолепного. Кажется, что-то из ночных похождений Небесных сестричек… Такой старухе, как я, конечно, уже поздновато смотреть на их шалости, а вот вам в самый раз. Но если пожелаете, составлю компанию.
– С удовольствием! И я даже предложу вам руку, только попрошу не слишком сильно на нее опираться…

***

Никогда не крадитесь на цыпочках мимо приоткрытой двери, если желаете оставаться незамеченным. И не привлеченным к труду на благо другого.
– Любезнейший heve Кайрен, загляните ко мне в комнату, уважьте немощного хозяина дома!
Звуки шагов в коридоре испуганно-резко стихают, даже дыхание не колышет волны прохладного воздуха, медленно вплывающие в комнату. Проходит полминуты или около того, и блондин с наигранно-беспечным видом заглядывает в дверной проем.
– Я тебя разбудил? Извини, не хотел. Ты вчера так поздно вернулся, почти под утро…
Потираю пальцами переносицу, искоса поглядывая на дознавателя:
– Удивительная осведомленность для человека, который сам не ночевал в границах мэнора.
– Кто это не ночевал? – пытается возмутиться Кайрен.
– Хочешь, открою страшную тайну?
– Какую по счету?
– Неважно. Но тебе будет полезно ее знать.
Блондин прислоняется к косяку, оставаясь в дверном проеме, и соглашается:
– Открывай.
– Я всегда чувствую, если кто-то из жильцов мэнора пересекает его границы. Поэтому можешь утверждать, что угодно, но вчера, к примеру, ты вошел в Келлос позже меня.
Карие глаза хитро щурятся:
– И что с того?
– А ушел раньше, притом твой поспешный уход странным образом совпал с фактом появления одной заботливой старой женщины поздней ночью в пустынном месте … Ничего не хочешь сказать в свое оправдание?
– Я должен оправдываться?
Улыбаюсь:
– Полагаю, тебе нужно хотя бы объяснить свой поступок.
– Нужно ли?
– Если не хочешь потерять крышу над головой.
Кайрен напрягся, ожидая продолжения:
– Указываешь на дверь?
– Пока нет. Но если будешь продолжать в том же духе, укажу.
По скулам блондина прогулялись жесткие желваки:
– Тогда не буду отнимать ваше время, heve, и уйду прямо сейчас.
– Как хочешь. Извини, участвовать в сборе вещей не буду: лекарь запретил утруждать тело.
После моих слов повисает молчание, и я с болезненным удовольствием наблюдаю, как на лицо дознавателя наползают мрачные тучи разочарования, кое-где разорванные тусклым светом отчаяния. Зачем так грубо и глупо поступаю? Не имею понятия. Наверное, потому, что не хочу чувствовать себя обязанным. А может, наоборот: хочу укрепить зависимость. Вот только чью и от кого? Да и нужно ли протягивать веревки через бурную реку там, где уже возведен мост?
Подпираю поясницу спинкой кресла. Мое движение словно выводит Кайрена из забытья: блондин вздрагивает, хмурит брови, не сердито, а печально, отрывает плечо от косяка, собираясь уходить, но все же тихо произносит на прощание:
– Я только хотел помочь.
Вот-вот. С этого все и начинается. Я тоже, «только хотел» развлечь принцессу, а во что вляпался? И года не хватит отмыть с сапог следы грязи, по которой пришлось пройтись. Душу в расчет вообще не беру: там надо проводить такую всеобъемлющую уборку, что жизнь закончится раньше, чем накопленный мусор будет хотя бы сгребен в кучу.
Дознаватель показывает мне спину, обозначая окончание разговора, но у меня другие представления о вещах:
– Ты помог. На самом деле.
Резкий поворот. Дробь быстрых шагов. Нависшая над столом, за которым я сижу, плотная фигура. И гневное:
– Так какого аглиса ты…
– Знаешь, меня так часто в последнее время называют мерзавцем, что я решил: надо соответствовать. А чтобы набраться опыта, требуются постоянные и тщательные тренировки.
– На мне?!
Новый глоток тишины, на сей раз выпитый мной до дна.
– Извини. У меня дурное настроение с утра. Так часто бывает: вроде трудности преодолены, дела успешно завершились, но ни радости, ни удовольствия не испытываешь. Вот тогда и срываешь зло на том, кто подвернется под руку. Ты сегодня оказался первым встречным, так что не обессудь. И не сердись долго.
Кайрен делает глубокий вдох и задерживает воздух в груди, после чего сообщает:
– За такие штуки люди попроще нравом и шею свернуть могут.
– Знаю. Но ты все-таки виноват. Хоть столечко, – показываю на сложенных вместе большом и указательном пальцах, – а виноват.
Он выпрямляется и грозно скрещивает руки на груди.
– Да неужели?
– Мои ночные прогулки – мое личное дело. Дурно я поступаю, глупо, опасно – не имеет значения, если мне НЕОБХОДИМО так поступить. Пусть и теша собственные недостатки… Я благодарен тебе, правда. В особенности за знакомство с замечательной женщиной. Но пойми: не следует спасать человека, если не уверен, что имеется основательная нужда в спасении.
Вьер тоже хотела помочь. На свой лад. Не спорю, уберегла меня от греха душегубства, но ввергла в другую пучину. Умри вчера старшины Подворий, у меня появлялся шанс, по меньшей мере, на передышку, а то и на спокойный остаток жизни, потому что следов моего участия не осталось бы, и вновь избранному Кругу пришлось бы попотеть, выясняя, какого аглиса трое облеченных властью и обязательствами персон отправились поздно ночью в безлюдное место на встречу со смертью. А теперь я должен опасаться ударов исподтишка, неизвестно, с какой стороны и какой силы… Разумеется, так жить веселее. Но кто сказал, что мне это нравится?
Хм. Привычка видеть только дурные стороны вещей, событий и людей никуда не делась. А я-то, наивный, полагал, что избавился от нее. Сомнения громоздятся друг на друга вперемешку с мрачными предположениями. Прямо как у этого… Как говорила вьер? Последнего голоса Круга. Да я, один раз избранный, мог бы им оставаться до самой смерти! Вот старшины-то не знают, бедные…
То, как меня подставил Кайрен, вообще ни в какие ворота не проходит. Я рассчитывал бочком-бочком, тихой сапой уничтожить врагов, а вместо этого увяз по уши. Положим, вьер не станет доводить до сведения ллавана или кого-то еще мои развлечения в компании весьма занятной зверушки, но наверняка не преминет воспользоваться этой ниточкой, чтобы посадить меня на привязь. Да блондина за все его поползновения удавить, и то мало! И еще обижается на холодность и язвительность… Я – само великодушие.
– Хочешь сказать, справился бы сам?
– Вообще-то, да. В любом случае, не собирался вмешивать лишних людей в сугубо мою проблему. 
Кайрен покачал головой, не соглашаясь:
– А ты не думал, что проблема после кое-чьей смерти сразу переставала бы быть твоей ?
– Думал. Очень много думал.
– Что-то непохоже!
– Кай, твое самовольное вмешательство принесло плоды. Вернув ситуацию вспять, кстати… Очень хочу попросить: не вламывайся в чужие дела, пока к тебе не обратятся. Обещаешь? 
– Имеешь в виду, твои  дела? – уточнил дознаватель.
– Не только. Вообще. Понимаю, служба такая. Но тогда давай договоримся: свою привычку совать нос во все дырки оставляй у ворот мэнора.
Карие глаза понимающе сверкнули:
– Потому что здесь только ты имеешь на это право?
Вздыхаю:
– Не право. Занудную и обременительную обязанность, которую я бы с удовольствием переложил на кого-то другого, но не могу.
– Ладно, уговорил! – Кайрен, наконец-то, пустил на лицо улыбку. – Дома – никаких служебных дел и рвений.
– Именно. Но поскольку ты собираешься из упомянутого дома уходить, то…
– Ты не просто мерзавец. Ты корыстолюбивый мерзавец, норовящий выпить все соки из доверившихся тебе людей.
– За то и держимся. Однако раз уж сам предложил, перейдем к сокам: хочу попросить тебя об услуге.
– Разумеется, требующей приложения всех имеющихся сил?
Не рано ли он развеселился? Согласен: повздорили, помирились, но это еще не повод вести себя подобно старым добрым друзьям.
– Разумеется. Только не от тебя, а от писца, который составит перечень адресов.
Блондин заинтересованно приподнял бровь:
– Каких именно?
– Помнишь лекаря, тэра Плеча опеки? Того самого, что снабдил тебя сушеной травой? Таббер со-Рен. Мне нужно знать, где находится ортис его рода. Запомнил? Кроме того, парень, погибший при нападении на патруль… Его имя и дом, в котором он проживал со своей сестрой.
– Это все?
– Нет.
Я помедлил с ответом, и Кайрен, почувствовав запинку, насторожился:
– Что еще?
– Совсем личное.
– Боишься доверить мне свой секрет?
– Подбираю слова, чтобы его описать.
Блондин присел на край стола.
– Все так серьезно?
– Найди мне Ливин.
– Зачем? Разве она не…
– Она ушла из мэнора.
Карие глаза округлились.
– Когда?!
– Три дня назад. 
– И ты молчал?
– Во-первых, мне было некогда успокаивать расстроенные чувства девицы, а во-вторых, тебя эти дни легче застать в управе или поймать в городе, чем ждать возвращения домой.
– Так… – Он поскреб ногтем большого пальца подбородок. – Понятно. Ты ее обидел. Очень сильно?
– А почему не допускаешь обратного? Вдруг она обидела меня?
Кайрен ласково улыбнулся:
– После сегодняшней беседы ни за что не усомнюсь в твоих талантах рушить отношения. Признавайся: сильно обидел?
– Не знаю. Но она даже не попрощалась. И не отругала.
– Значит, сильно, – заключил дознаватель. – Иначе свела бы обиду к ссоре, а потом к счастливому примирению… Ладно, поищу. Но что, все-таки, произошло?
Я уныло нарисовал пальцем круг в пыли, осевшей на стол.
– Она увидела поцелуй.
Раздавшийся над моей головой смешок в любое другое время был бы воспринят оскорблением, но сейчас всего лишь заставил сморщиться.
– Не мог потерпеть до свадьбы?
– Об удовольствии речи не было.
– А зачем ты тогда целовался?
– Я не целовался. Меня целовали.
– Еще лучше! А ты покорно стоял, разинув рот?
Вообще-то, так и было. Разорвать хватку гаккара в тогдашнем состоянии (да и в лучшем из состояний) я бы не смог при всем желании, а раздвоенный язык, щекотавший горло, недвусмысленно предупреждал: не дергайся.
– Неважно.
– Ох… – Блондин встал и направился к двери. – Ладно, дядюшка Кайрен попробует вернуть мир и покой в стены этого дома. Сегодня не обещаю: надо поспрашивать уличных зевак, но если она не покинула город, найду.
– Спасибо.
– «Спасибом» сыт не будешь! – Справедливо возмутился дознаватель. – Плату скинешь?
– На следующие три месяца после уже оплаченных. Если, конечно, ты задержишься в Келлосе.
– Теперь непременно постараюсь! – Подмигнул он с порога.
Так. Поручения розданы, остается ждать их выполнения: все равно, мне не под силу отыскать в большом городе следы одной-единственной девушки. Адреса других означенных лиц можно было бы раздобыть, но Кайрен сделает это быстрее и надежнее. Собственно, ему и напрягаться не придется: имя убитого и прочие сведения о незадачливом игроке находятся в отчетах дела, проходившего по Плечу дознания, и все, что необходимо, только копнуть ворох бумажных листов… Впрочем, у меня ведь тоже есть поручение, выданное самому себе. Нужно разобраться в причинах исчезновения скорпа без предупреждений и объяснений. Кто сможет пролить свет на загадочную историю? Только ее непосредственный участник. Вернее, участница. Одна из ядовитых сестричек. Значит, отправляюсь в «Перевал». Но сначала…
– Хис, иди сюда. Пожалуйста.
Цокот по полу. Жаль, что собаки не умеют втягивать когти, подобно кошкам: после нескольких ювек пребывания в доме нового обитателя придется класть еще один слой лака на паркет.
Звука разбега или отталкивания не слышно, но пес одним прыжком оказывается на столе. И правильно, нагибаться мне трудновато, а так смотрим друг другу в глаза и можем поговорить, как серьезные лю… Просто серьезно.
– Извини, – достаю из варежки и кладу на стол комок слипшегося песка. – Я испортил часть твоего тела.
Хис принюхивается (или делает вид), потом поднимает голову, ожидая продолжения. Оправданий? Я бы с радостью, но в чем оправдываться? В том, что не хотел умирать? В том, что собирался ради собственного спокойствия убивать? А я не раскаиваюсь, стало быть, просить прощения за все остальное, кроме капель крови, попавших на песчинки, не буду.
Иначе действовать не мог. В ремесле что главное? Управление. Передача намерений мастера, мысленных и телесных, инструменту, находящемуся в руках. Если цепочка разорвана, как бы ни старался, хорошего результата не получишь. А то и вообще никакого: что толку лелеять в голове грандиозные планы и быть неспособным перенести их хотя бы на бумагу посредством пера и чернил? Поэтому я и не взял с собой Хиса, удовольствовавшись горсточкой песка, несущей в себе душу Зверя. Мне нужен был инструмент, понимающий меня не с полслова или полвзгляда, а еще задолго до превращения мыслей в какую-либо форму. Пес не смог бы действовать согласно моим указаниям. Да и не стал бы: попросту уничтожил бы всех присутствующих, едва почуяв угрозу для меня. Не спорю, на крайний случай сошло бы, но… Слишком уж я люблю те крохи самостоятельности, что остались в моем распоряжении.
Вьер была права лишь отчасти: грех на душе никому не приносит пользы. Но моя нерешительность была только кажущейся. Пришлось бы убивать, убил бы. Без сомнений и колебаний. Значит, на что-то все же надеялся, а надежда бывает вреднее, чем трусость: когда медлишь, боясь последствий, в минуту опасности побеждает забота о собственном благополучии, а когда до самого последнего момента ждешь, что противник одумается, можешь пропустить смертельный удар. Впрочем, я бы не пропустил. Я был больше готов к схватке, чем к примирению. И если честно, мне совсем не хотелось отступать после того, как… Стихия послушно исполнила мою волю.
Конечно, Заклинатели используют иные принципы взаимодействия со стихиями, но расширить сознание на окружающий мир возможно только при участии способного помочь этому действу тела, а мое мало пригодно и для более простых занятий. Я воспользовался способом, упомянутым в одной из старых хроник, попавшихся на глаза еще в юности, и почему-то твердо засевшим в памяти, словно уже тогда тень будущих несчастий омрачала настоящее. Собственно, именно так и проводилось раньше приручение Зверей Хаоса: Заклинатель старался заполучить частичку зверушки и соединить с собственным телом, дабы в одной точке пространства оказались две сущности. Зачем? Для слияния потоков мыслей. Именно после насильственного слияния начиналось сражение за главенство, и надо сказать, определить победителя не удавалось до самого окончания борьбы. Но довольно скоро от описанного способа отказались ввиду смертей проигравших и странностей недолгого бытия победивших. Сколько-нибудь подробно причины отказа не описывались, но подозреваю, в чем они состояли.
Касательно смерти все понятно: сокращение численности Заклинателей из-за желания доказать свое мастерство и могущество не могло радовать старейшин. А вот касательно выживших… Смешение сознаний должно было быть полным, до окончательного растворения отдельных струй в общем потоке, иначе единства мыслей и целей достичь невозможно. Но победив, требовалось вновь отделить себя от Зверя. Полагаю, лишь немногие были на это способны. Неудачников же ждала незавидная участь быть сожранными изнутри. Или что-то вроде, не знаю. Ясно лишь одно: слишком большой риск не оправдывался, нужен был иной способ достижения цели. Разумеется, такой способ был найден, но и следы старого остались в книжной памяти. Чтобы помочь мне.
Глотать песок было не особенно приятно, но только так – поместив частичку Хиса в свое тело, пропитав ее собственной кровью, я мог быть уверен: некоторое время после разделения Зверь будет слышать рождение моих мыслей. Рисковал? Наверное. Может быть. Но хотел знать, что все пройдет по-моему. В соответствии с моей волей, а не случайностями и переменой настроения самого Зверя. Так и получилось. И я, несколько вдохов ощущая прежнюю власть над хаосом своей души, был… Счастлив ли? Немного. Правда, опьянение заемной силой быстро улетучилось, оставив после себя сожаление о невозможном и раздражение от несбывшегося. А потом еще и вьер вмешалась, окончательно сводя на нет мое стремление одним броском решить судьбу игры и игроков. Значит, все было зря…
– Извини.
Комок красноватого песка на столе. Перекатываю его кончиками пальцев с места на место. Не разлипается. Словно чрезмерно большая «капля» с неизвестным никому назначением.
Хис внимательно смотрит на шарик, катающийся по столу. Смотрит, склоняя голову то на один, то на другой бок. Думает. Я тоже думаю, и наверное, наши мысли очень похожи. Что теперь делать с этим комком? Он несет в себе дух Зверя, но точно также запятнан и тенью моего духа. Оставить на будущее, про запас? Нет смысла: разделенный с телом, песок постепенно утратил способность слышать меня без слов. Стало быть, сейчас он всего лишь отслуживший свое инструмент. И самое лучшее, что можно сделать, это…
Шершавый язык, задевая мои пальцы, захватывает песчаный шарик и втягивает его в широкую пасть. Темные бусины глаз довольно щурятся.
– Э… ты его съел?
Глупый вопрос, не правда ли?
– Тогда… На здоровье. Надеюсь, он был не слишком невкусный?
Хис поворачивается и спрыгивает со стола, тяжело приземляясь на пол. Недолгий цокоток в коридоре. Тишина. Что ж, пора возвращаться к делам.

Нить четырнадцатая.

Наделав долгов,
Спеши их оплатить:
Облегчи душу.

Дом с кривой кровлей по-прежнему взирал на улицу слепыми глазами закрытых ставнями окон, но выглядел безжизненнее, чем прежде. Мимо шли прохожие, торопясь попасть на дневные гуляния или вернуться домой с ночных, чтобы отоспаться, солнечные лучи заставляли иней на камнях мостовой искриться ярче и красочнее драгоценных камней, откуда-то издали доносились музыка и пение, не слишком стройное, но на зависть веселое, и только игорный дом мрачным склепом стоял в стороне от праздника. Даже привратник у входа, мой старый знакомец, сам того не подозревая, ставший участником представления, не добавлял «Перевалу» привлекательности.
– Проходи, проходи! Игры сегодня не будет. 
– Я и не собирался играть. Хочу поговорить с хозяином, только и всего.
Покрытое старыми шрамами лицо выразило недоумение, но потом меня все же узнали:
– А, это ты… Говорят, тебе в тот день сильно повезло. Не врут?
– Нисколько. Действительно, повезло. И на следующий день тоже. Собственно, я и пришел, чтобы выказать свое почтение heve Майсу. За его великодушие.
Привратник взглянул на меня с сожалением:
– Ты бы того… Не сегодня.
– Почему?
– Хозяин не в духе. Даже велел закрыть дом до вечера. А то и вечером никого пускать не велит.
– Что-то случилось?
– Кто ж знает? Нас в хозяйские дела не посвящают.
Закрывать игорное заведение в пору, когда на вечно страждущих денег сваливаются самые большие доходы? Странно. Должна быть веская причина. Впрочем, мне-то какое дело? Его дом, пусть творит, что пожелает. А вот все остальное меня занимает, и весьма. Например, кто и с какими последствиями излечил скорпа.
– Я, пожалуй, войду. Пустишь? У меня и пропуск есть.
Достаю из кармана опаловую пластинку. Привратник косится на нее, потом отводит глаза и вздыхает.
– Не велено. Хотя…
– Хотя?
Люблю, когда люди, почуяв собственную выгоду, не теряют время зря.
– Если поделишься, так и быть, пущу.
– Держи.
Шрамы на угрюмом простоватом лице собираются удивленно-радостной сеточкой:
– Я как только пристрою эту штуку, сразу деньги отдам! На половину согласен?
Сказать, что готов отдать даром? Не поймет. А то и хуже: начнет подозревать в злом умысле. Значит, нужно подыграть должным образом.
– Половину? Не маловато ли? В конце концов, я же ее раздобыл, честной игрой, кстати.
Привратник принимает мои слова за приглашение к торгу. Как и было задумано.
– Еще ж покупателя найти надо! Думаешь, так просто? Чтобы понятливый был, держал язык за зубами, да мог заплатить щедро.
– Трудно найти, говоришь? Может, мне самому попробовать?
– Зачем же самому? – Собеседник сразу идет на попятный. – Надо же знать, где искать, иначе неровен час, на надзорных напорешься!
– Ну, с надзорными я уже познакомился и, как видишь, живу и здравствую.
– Это верно, – завистливо признает привратник. – Когда патруль тебя уводил, я уж думал: все, пропал парень. А ты, гляжу, выкрутился. И как смог? У надзорных ведь когти цепкие!
– И с цепкими когтями есть способ управиться. Что же до пропуска… Так и быть, ищи покупателя сам: у меня других дел по горло. Только не забудь про мою долю!
– Как можно?! – Лапища жадного служки прячет опаловую пластинку за пазухой овчинного тулупа. – Ты приходи через пару дней, все будет!
– А сейчас?
– Что сейчас? – Растерянно таращатся на меня глаза, в которых начинает разгораться огонек предвкушения дармовой поживы.
– Сейчас-то в дом можно зайти?
– А! Заходи, если не передумал. Хозяин у себя, на втором этаже. Найдешь дорогу?
Конечно, найду. Кабинет heve Майса как раз налево от лестницы, в конце коридора, тогда как игорный зал – направо. Поднимаюсь по еле слышно поскрипывающим под толстым ковром ступенькам. Ни одной живой души, даже стенные светильники горят вполсилы: в каждом вместо пятка свечей одна, в лучшем случае, две. Тихо, но тишина совсем не того рода, что приносит покой. Тишина похорон. Словно обитатели дома, сколько бы их ни было, разом решили отойти в мир иной, не позаботившись о найме плакальщиц, и только каменные стены могут скорбеть об ушедших… Неприятное ощущение. И весьма настырное. Накатывается бесцеремонными волнами, заставляя переживать чужие печали. Такое редко случается, но возможно, если… Точно! Если через участок пространства проходит сильная струя Потока: тогда все чувства, испытываемые находящимися в границах участка людьми, многократно усиленные, плывут по течению. Правда, лишь в том случае, если речь идет о неодаренных или полуодаренных, поскольку маги неспособны пропускать струи через себя. Значит, кто-то из местных живых душ всерьез опечален. Но кто именно? Неужели… Нет, даже думать не хочу. С близняшками не должно было случиться ничего дурного. В противном случае… Придется долго и упорно себя прощать, а это занятие отнимает много душевных сил и зачастую оканчивается ничем.
Занавеси на окне были полуспущены, позволяя лишь малой толике дневного света проникать в кабинет, но мягкие сумерки кабинета скрадывали только незначительные детали, оставляя для обозрения главное: хозяина за столом. Точнее, около стола, потому что heve Майс сидел в отодвинутом кресле, положив на сукно столешницы левую руку, а правую прятал в складках домашней мантии. Хм, любопытно: все предыдущие встречи хозяин «Перевала» был безукоризнен в одежде, тем более, находясь в стенах игрового дома, то бишь, на службе. Сейчас же закутан в бесформенный ворох ткани, предпочитаемый к ношению теми, кто ленится следить за собой должным образом… Лицо, обращенное ко мне профилем, кажется принадлежащим на самому Майсу, а по меньшей мере, его отцу: кончик носа словно обвис, губы по-старчески поджаты, подбородок безвольно опущен. Одно слово, дряхлая развалина. Что же так сильно подкосило уверенного в себе и успешного человека?
Прикрываю за собой дверь. Тихий стук и движение воздуха, пустившее в пляс по лучам света пылинки, заставляют хозяина кабинета… нет, не встрепенуться. Тяжело и медленно повернуть голову в мою сторону. Кажется, я даже слышу скрип трущихся друг о друга шейных позвонков. А как только ловлю взгляд круглых светлых глаз, раздается сдавленное:
– Вы?..
Изумление. Ужас. Отчаяние. Уныние. В считанные мгновения все эти чувства посещают лицо Майса. И уходят, оставляя хозяйкой скорбь.
Удивление понятно: меня не ожидали видеть живым после всего случившегося. Но лично я бы постарался сразу выяснить, почему тот, кому был подписан смертный приговор, до сих пор топчет ногами землю, и уж ни в коем бы случае не впадал в оцепенение.
– Да. Решил зайти, узнать, как у вас идут дела.
– Дела… – голос сух, как истлевшие осенние листья. – Идут.
Глубокомысленно, но не конкретно.
– За вами был должок. Помните?
Ответный взгляд не позволял усомниться в крепости памяти находящегося передо мной человека. Но и только: ни отказа, ни согласия платить по счетам в светлых глазах не наблюдалось.
– Так вот, я пришел, чтобы…
– Ришиан больше не служит мне.
Слова падают на дно моего сознания тяжелыми маслянистыми каплями. «Не служит»? Значит ли это… Невозможно! Только не… Очнувшись, скорп мог исхитриться и убить гаккара, раз уж знаком с его повадками. Но если Риш умерла, то и ее сестра находится при смерти. Безвинная и беспомощная… Если Кэр в самом деле забрал жизнь сестер, у меня будет к нему разговор. Долгий и неприятный. И как только я узнаю все подробности…
– Просите ее сами. Или приказывайте, как знаете. Я больше не могу это делать. И не буду.
Стойте! Она жива? Но к чему тогда трагедия?
– Простите, heve, я не совсем понял ваши слова.
– Я освободил от службы Ришиан и ее сестру. Разорвал договоренность. Отпустил восвояси.
Странный поступок для человека, считающего каждый сим выгоды. Очень странный. Значит, произошло нечто значительное, смявшее и исковеркавшее прежние представления Майса о жизни и своем месте в ней. Но это личное дело хозяина игрового дома, а мне нужно совсем другое.
– Скажите, где я могу их найти?
– Зачем? – Светлые глаза смотрят в пустоту, на танцующие пылинки.
– Я должен кое-что выяснить и, возможно, сделать.
– Нет.
Отказ звучит так тихо и бесстрастно, что я не сразу понимаю смысл произнесенного короткого словечка:
– Простите?
Черты постаревшего лица напряглись, возвращая себе утраченную твердость:
– Оставьте в покое хоть их!
– В покое? О чем вы говорите?
– Вы уничтожили меня и будущее моей семьи, так пощадите тех, на ком нет вины!
Уничтожил? Что за бред?
– Heve, ваши слова звучат, как…
– Убирайтесь прочь!
Жест Майса, приглашающий меня двигаться в сторону двери, подходил бы под определение «указующий перст», если бы не одно неожиданное обстоятельство. Правая рука хозяина «Перевала» больше не располагала перстами, да и вообще ладонью: из рукава мантии торчал обрубок, обмотанный полосками ткани, пропитавшимися кровью и мазями, призванными остановить течение красной жидкости.
– Что с вами случилось?
– У вас плохо со слухом? Прочь!
– Ваша рука… Что с ней?
Он вздрогнул, дернулся, словно хотел снова спрятать обрубок в рукаве, но передумал и положил руку на стол.
– Вы еще спрашиваете? Какая низость…
Так. Начинаются оскорбления? Прекрасно! По крайней мере, мне удалось вернуть омертвевшую душу к жизни, хотя на короткое время. А потом, как знать? Возможно, она не захочет умирать во второй раз.
– Именно спрашиваю. По вашему тону выходит, что в случившемся виноват я, и мне хотелось бы…
– Да, виноваты! Вы и только вы! Не будь вас, не было бы искушения, перед которым я не устоял!
О, вот в чем дело! Значит, я – демон-искуситель? Лестно, аглис подери. Только неправильно. Никого я не искушал, напротив, старался отговорить, как мог. Наверное, плохо старался.
– Вы не добились покровительства?
Он хохотнул, напомнив мне человека, находящегося в шаге от безумия. То бишь, меня самого лет эдак четырнадцать назад.
– Покровительства?! Я должен быть счастлив, что остался жив! Хотя, лучше бы я умер.
– Кисть отрезали «пастухи»? Те трое?
Светлые глаза затуманило воспоминанием о боли, но, как правило, некоторое время после пережитых страданий каждому из нас хочется излить негодование и злобу в окружающий мир. Майс не стал исключением, приступив к печальному рассказу:
– Да, они. Сразу после того, как вы ушли вместе с патрулем. Меня привели сюда, в мой же кабинет, и прямо на этом столе…
Я пригляделся к сукну. Точно, виднеются пятна. Хорошо, что изначальный цвет ткани был темно-вишневый, на нем пролитая и засохшая кровь не так заметна.
– Они не торопились. И не говорили ни слова. Только смотрели, пока их слуги резали… А потом бросили отрезанное в камин и сожгли, заставляя меня дышать дымом моей же плоти.
– Но почему рука?
По мне, так проще было сразу отрезать голову и успокоиться. Но видно, у старшин Подворий свои строгие правила.
– Потому что так наказывают воров. А я поступил подобно вору, желая обманным путем заполучить чужое добро, и теперь плачу за содеянное. Утратой всего, что у меня было.
Всего? Не преувеличивает ли он? Конечно, потеря кисти правой руки – не желанное событие, но люди живут и без рук, и без ног, и даже без кое-чего другого.
– Рука, конечно, заново не отрастет, однако… Стоит ли так над ней горевать?
Светлые глаза снова вспыхнули ярким огнем ненависти:
– Стоит ли горевать? Вы спрашиваете, стоит ли горевать?! Да по вашей милости я теперь лишен права владеть «Перевалом», а мои наследники рискуют и вовсе не получить его в свое пользование! И все из-за чего? Из-за того, что я лишь хотел обезопасить их будущее…
Какой же я тупица. Осел. Олух. Все верно: в городской управе Регистр владеющих и распоряжающихся обновляется раз в год, и каждый, кому принадлежит дом для проживания или какое-либо заведение в Нэйвосе, обязан подтверждать свои права путем расписки в очередном приложении к договоренности. Подпись ставится не на простой бумаге, а на зачарованной, несущей магический слепок изначального документа и способной подтвердить либо опровергнуть права владельца. А происходит все буквально в течение минуты: человек карябает свое имя и прикладывает к листу… часть тела, включенную в слепок. Обычно это и есть правая ладонь. Иногда, впрочем, ради спокойствия и уверенности образец подписи в Регистре заверяют не только рукой, но и еще чем-нибудь, но это стоит дополнительных денег, разумеется. Майс, судя по всему, пожадничал и обошелся только ладошкой… Ну и дурак. Сам себе. В моем случае, к примеру, щедрость Сэйдисс не знала границ, и служке, снимающему слепок, пришлось изрядно потрудиться, обследуя меня с головы до ног, так что я могу заверять свою подпись не только руками и ногами, скажем, а и… Представляю себе картинку! Впрочем, теперь отчетливо понимаю: предосторожности лишними не бывают. Если они разумны и своевременны.
– Вы продлевали договоренность на следующий год?
Хозяин «Перевала» дернулся, словно мышцы шеи свело судорогой:
– Нет. Я отложил посещение управы на первую ювеку после Зимника.
– Это означает, что…
– Это означает, что через восемь дней я стану нищим.
– Но у вас же имеются наследники. Вы должны были заверить их права в Регистре!
– Они… Слишком молоды. Самый старший еще в трех годах от совершеннолетия и права принять «Перевал».
– Но ведь не лишен этого права полностью, верно?
– Что в том проку? – Майс тяжело осел вглубь кресла. – Городская управа назначит распорядителя по своему усмотрению, а зачем ей вести дела с прибылью для будущих владельцев? Игровой дом разорят. И хозяйство, на которое положили жизнь мои родители и я сам, будет уничтожено. Одним-единственным человеком. Сначала я посчитал вас слабым и недалеким, но вы до сих пор живы, хотя должны были умереть, значит, я ошибся…
Не люблю чувствовать себя виноватым, а нечто подобное именно сейчас и происходит. Когда мне начинают что-то ставить в вину, ощетиниваюсь иголками, как еж, в результате ухитряюсь расцарапать до крови не только всех вокруг, но и себя самого. Как поступить на этот раз? Ранить и без того раздавленного горем человека не хочется. Проглотить обвинение и спокойно уйти, мысленно пожелав Майсу убраться куда подальше? Стоило бы. Я, стало быть, все разрушил? Какая глупость!
Да, встреча со мной стала искушением для хозяина игрового дома. Да, моя беспечность привела к неприятным последствиям, но прежде всего для меня, следовательно, каждый заплатил по выписанному лично для него счету. И на самом деле я виноват лишь в преследовании выгоды. Своей собственной. Можно было бросить скорпа на произвол судьбы, но тогда у меня возникло бы вдвое, а то и втрое больше забот в будущем. И я сделал шаг с перекрестка, ступив на вымощенную другими дорогу. Забавно, но Майс не вызывал у меня ни ненависти, ни злобы в истинном значении этих чувств, напротив: в отдельные минуты искренне хотелось помочь. И помог ведь… Едва не сложив свою голову. А теперь выясняется, все было проделано зря. Даже хуже: мое участие почти сгубило человека. Но вины-то нет! И не было! Он сам вершил свою судьбу. Неумело? Неудачно? Остается только развести руками. Я бы и развел, только болящая грудь не одобряет резкие и размашистые движения.
– Да, вы ошиблись. Но не во мне, а в себе. Ошиблись, потому что не рассказали толком, к кому собираетесь обращаться за помощью. Если бы объяснили…
– Что изменилось бы? – скривились поджатые губы.
– Я, конечно, не имел возможности отказаться от принятых обязательств. Но постарался бы отговорить вас совершать рискованный поступок. Возможно, мне удалось бы лучше подсказать, помочь принять разумное решение, а не идти к победе напролом… Не каждую стену можно пробить, heve. Думаю, теперь вы в этом убедились.
Обреченно-упрямое:
– Я не мог поступить иначе.
– Да-да, помню! Забота о будущем и все такое… И чем же завершились ваши благие намерения? Полным разгромом. Надеюсь, ваши дети вас простят. Очень надеюсь. Но подозреваю, им будет несладко узнать, что мечты о сытой и обеспеченной жизни придется исполнять самим, а не за папин счет.
Морщины, разбегающиеся от уголков глаз постаревшего вдвое всего за один день человека, стали чуть резче:
– Вы хотите сделать мне еще больнее?
– Не хочу. Просто предполагаю дальнейшее развитие событий. Мне очень жаль, heve. Жаль, что вы проиграли там, где у вас были все шансы на успех. Но моей вины в вашем поражении нет: я сделал все полагающееся, чтобы обеспечить вас достойным оружием. Вы не смогли им воспользоваться? Что ж, бывает. Но стыдно винить оружейника в огрехах наставника по фехтованию: каждый должен заниматься своим делом. Прощайте, heve.
Я повернулся и уже успел уныло шагнуть в дверной проем, не надеясь на помощь, когда Майс прошелестел мне вслед:
– В квартале отсюда, Зеленная улица, дом hevary Виалы. Они должны еще быть там: жилье оплачено до конца следующего месяца.

***

Я постучал костяшками пальцев в тонкую дверь апартаментов на первом этаже, любезно указанных мне хозяйкой дома:
– Позволите войти? Это Тэйлен. Помните такого?
Тишина не нарушилась шагами или прочими звуками, но спустя вдох появившаяся на пороге Шиан счастливо улыбнулась:
– Конечно, заходите!
Зайду непременно, только сначала улажу возможные разногласия.
– Видите ли… Я не совсем один.
– С вами кто-то пришел?
– Да.
– Мы рады гостям!
Смотрю через плечо, обтянутое пепельно-серой тканью, в комнату, туда, где на подоконнике привычно примостился гаккар.
– Верится с трудом, а я не хотел бы…
– Хватит выпускать теплый воздух! Застудишь мне сестру… Заходите все, кто есть.
Я пропустил Хиса, сразу же приступившего к деловитому обнюхиванию платья Шиан, вошел сам и закрыл дверь.
– Ой, какая собачка! – восхищенно воскликнула красавица, опускаясь на колени и теребя пса за уши. – Риш, посмотри! Правда, хорошенькая?
– Гадость, – коротко описал свои впечатления от зверушки гаккар.
– Ну почему же? – обиделась Шиан. – Он милый! И такой теплый…
Она сгребла Хиса в охапку, прижимаясь щекой к короткошерстной шкуре. Ришиан сморщилась, но не стала упрекать сестру, снова переводя взгляд на улицу за окном и при этом высокомерно обращаясь ко мне:
– Зачем пришел?
Вот те раз. Я похож на человека, чьи поступки не имеют причин? В чужих глазах, возможно, при взгляде на меня обычно и возникает такое впечатление, но не в наступившем же случае!
– Поговорить.
– Есть тема, да?
И еще какая! Но пожалуй, не буду пересказывать, какое облегчение испытал, когда узнал от hevary Виалы, что ее постоялицы живы-здоровы и по счастливому совпадению как раз находятся в доме. От сердца отлегло. В прямом смысле: пока не увидел бледное лицо Шиан, в груди неуклонно то набухал, то опадал комок, мешающий дышать.
– Есть.
Гаккар оперся затылком о выступ стены в оконном проеме.
– Позволишь угадать, да?
– Если хочешь.
– Пришел говорить о том маге, да?
– Именно о нем.
– А нечего говорить, – Ришиан посмотрела на меня мутными глазами.
– Разве?
– Ты выполнил свою часть сделки, я – свою. Что-то еще осталось, да?
Я прислонился к стене у другой стороны оконной рамы.
– Мне нужны сведения, которые в силах дать только ты. Или твоя сестра, смотря кто из вас поделился противоядием со скорпом.
Верхняя губа гаккара насмешливо приподнялась, обнажая зубы в гримасе, меньше всего похожей на улыбку.
– Хитрый, да? Заморочил маленькой голову так, что она готова была умереть, а теперь еще и недоволен? Пришел требовать большего, да?
Пристыдила. С полным правом, к тому же обошлась мягче, чем могла бы.
– А если и так? Тебя никто не просил атаковать мага, верно? Но ты набросилась на него и почти убила, а мне он нужен был живым. Жизнь за жизнь – равный обмен, не находишь?
Ришиан издала звук, похожий на смешок, но в исполнении змеи:
– Так вот почему ты вступился за сестренку… Все, как я и говорила, Шиан. Слышишь? Он сам признался.
Близняшка оторвалась от тисканья Хиса и с очень серьезным и спокойным видом возразила:
– Он не скрывал. Не просил меня. Я сама решила.
– Решила сглупить, – дополнил гаккар. – Ладно, все закончилось.
– И хотелось бы узнать, чем, – поспешил я напомнить о своих нуждах.
– Неужели ты думал, я позволю сестре совершить безумство?
Не отвечаю. Кто может похвастаться знанием темных путей чужих душ? Уж точно, не я: и собственной хватает, чтобы лезть куда-то еще и искать на свою… В общем, искать приключений.
– Я сама все сделала.
– Не буду спрашивать, как: понимаю, удовольствия это тебе не доставило и не могло доставить… Но что произошло потом?
– Потом? – Ришиан потянулась, выпрямляя спину. – Потом он проснулся.
– И?
Блеклые глаза оценили мой настырный интерес, как недостойный, и гаккар сделал паузу длиннее, чем намеревался, перед тем, как продолжить рассказ.
– И ничего. Не сказал ни слова. Даже не пошевелился.
Потому что увидел тебя, разумеется. И предпочел не злить убийцу, тем более, не имея достаточного запаса Силы.
– А потом?
– Потом мы ушли.
– Вы были у мага вдвоем?
Ришиан снисходительно улыбнулась:
– Я не оставляю сестру одну надолго.
Пояснений мне уже не требовалось. Конечно, не оставляет. Потому что, вернувшись, может не застать ту живой.
– Он последовал за вами?
– Не знаю. Его воля. Последовал, не последовал… это больше не важно.
– Очень даже важно! Он мог выследить вас и решить уничтожить. Ты наверняка не боишься смерти, а твоя сестра? Ее жизнь тебя не заботит?
Красавица поднялась с пола, подошла к гаккару, обняла за широкие прямые плечи и замерла, трогательно зарыв нос в невесомые пряди прозрачных волос. Ришиан на протяжении вдоха нежилась в объятиях сестры, смежив веки, потом бесцветные, но пронзительные глаза снова взглянули на меня:
– Все больше не важно.
Или мне померещилось, или в этом доме тоже повеяло скорбью, схожей с дыханием «Перевала»?
– Можешь сказать прямо, в чем дело?
– Тебе нужно знать, да? Зачем? Хочешь помочь или…
Хочу убедиться, что не виноват в чужих бедах. Да, именно так. Хватит парня, погибшего из-за моего желания подленько отомстить игровым заведениям. Хватит стражников, убитых, чтобы я мог спастись. Хватит Майса, моими стараниями потерявшего вместе с рукой смысл жизни. Если сейчас выяснится, что и близняшек чем-то обидел именно я, впору начинать замаливать грехи перед алтарями всех богов. По очереди.
– Скажешь?
Ришиан повернула голову к сестре:
– Если он придет убивать нас, лучше пусть делает это поскорее. Потому что нам некуда идти и нет возможности жить.
– Так не бывает.
Возражаю, и сам понимаю тщетность и нелепость собственных слов. Гаккар придерживается того же мнения, но все же пускается в объяснения: 
– Мы служили в «Перевале». Мы получали жалованье. Мы были защищены от напастей. Моя сестра была защищена. Она красивая, да? Красивая, ты тоже когда увидел ее, захотел прикоснуться или…
Да, захотел. Чтобы убедиться: передо мной не видение, а человек из плоти и крови. Но желать Шиан, как женщину… Для меня это равносильно покушению на прекрасную древнюю статую или иной шедевр, вышедший из-под руки знаменитого мастера. Любоваться? Не откажусь. Но взять и разбить… Не так воспитан.
– Многие мужчины хотели ее. С юности. Мы все время бежали прочь, пока… Не встретили здешнего хозяина. Он предложил нам кров и защиту. Целых три года мы жили спокойно, пока… Не появился ты.
Знакомая песенка начинается. Опять я – причина всех несчастий.
– Вчера heve Майс позвал нас и сказал, что больше не может держать у себя на службе. Заплатил жалованье за месяц вперед и попрощался. Когда закончится плата за дом, нам придется уйти. Я могу подолгу обходиться без тепла и еды, но Шиан не может. Потому лучше, если нас придут убивать сейчас, пока мы сильны и счастливы вместе.
Действительно, умирать в одиночку от истощения гораздо омерзительнее, чем быть убитым в яростной схватке рядом с дорогим тебе человеком. Но не рано ли начались разговоры о смерти?
– Разве вы не сможете найти новую службу? Шиан возьмут в любое место, где мужчины восхищаются женской красотой, а ты …
Гаккар приписал моим словам один-единственный смысл:
– Дом свиданий? Да, сестренку примут там с радостью. Но я не смогу жить, зная, что она каждый день будет отдавать свое тело кому-то для забавы!
– Наймись куда-нибудь сама. Уверен, от гаккара не откажутся ни в покойной управе, ни… 
Глаза Ришиан яростно сверкнули:
– Тогда придется убивать. Ты желаешь мне такой судьбы? Желаешь, чтобы я была убийцей?
– Ты рождена убийцей. Признаешь или нет, но ты создана для того, чтобы нести смерть.
– А меня спросили, хочу ли я этого?
Она выдохнула горечь вопроса мне в лицо, подавшись вперед, и Шиан мягко потянула ее за плечи обратно, прижимая к своей груди:
– Успокойся, Риш… Никто не прикажет тебе убивать. Никогда. Обещаю, я буду делать все, что потребуется, все, чтобы ты не вспоминала о тех детях.
– Детях?
Гаккар выгнул спину мучительной дугой, стараясь не разрушать объятий сестры.
– Да, детях… Их было много. Десяток или два, я не считала. Мне некогда было считать. Мне было запрещено думать о чем-либо, кроме того, что они – мои враги. Маги. А маг должен быть только мертвым.
– Тебя заставляли убивать детей?
Ришиан усмехнулась:
– А где прикажешь брать взрослых? Они сильны и прячутся за стенами заклинаний и охранниками, а гаккара нужно учить. Не слишком долго, но все же нужно.
Верно. Можно сколько угодно рассказывать и показывать, как действовать, но пока не предоставишь ученику возможность применить знания на практике, урок не будет усвоен. Значит, дети? Вряд ли для обучения гаккара воровали наследников из родов одаренных, скорее, разыскивали незаконных отпрысков, которых маги щедро оставляют после себя, полагая, что смешанная кровь не имеет первородной силы. Чаще всего так и происходит: дитя одаренного и неодаренного неспособно владеть магией. Но что, если встретятся одаренный и полуодаренный? Половинка того, половинка сего – почему они не могут сложиться в единое целое? Конечно, таких «диких» магов на свете немного. Потому, что мало кто из них выживает в младенчестве, и потому, что в обучение их берут неохотно, а простой люд не слишком дружелюбно встречает носителей дара. Забивает камнями, к примеру. А уж если представится случай продать неугодного ребенка с выгодой для себя… Откуда неизвестный наставник брал для своих уроков материал, понятно. Но с какой целью все это вообще было затеяно?
Гаккар с рождения испытывает ненависть к магам – так говорит труд heve Лотиса. Но то ли в расчеты Заклинателя, творящего смертоносное чудовище, вкралась ошибка, то ли изначально дурные чувства не присущи ни одному существу на свете. Во второе хочется верить всей душой, но вернее первое: если в материнской утробе росли вместе два ребенка, они не могли испытывать ненависть, каждое мгновение чувствуя тепло не только матери, но и друг друга. Потому и потребовалось натаскивание на дичь… Мерзко. Не могу не признать: действенно. Но мерзко. Хотя я и сам вряд ли нашел бы другой способ пробудить чувство, по небрежности Заклинателя уснувшее мертвым сном. Или же… Нет. Я бы попросту не допустил подобной небрежности. Теперь не допустил. Но тот «я»… О, тот мог сотворить много страшных ошибок, потому что не понимал истинной цены принятых и осуществленных решений. Не хотел и не умел задумываться над последствиями неверных шагов, пока сам не стал такой же случайной «ошибкой». Пока не…
Появление нового действующего лица в нашем грустном представлении мы почувствовали одновременно: гаккар взвился с подоконника, закрывая собой Шиан, а я загнал обратно стон, вызванный болью от шевельнувшейся в груди печати – вот уж кто по тревоге просыпается совершенно самостоятельно и норовит сделать это в самый неподходящий момент!
Закрытая дверь вздрогнула, но не так, как если бы, вися на петлях, просто была кем-то потревожена, а словно приобрела несвойственную ранее мягкость, почти текучесть. По древесным узорам прошла вполне различимая глазом волна. От нижнего края двери до верхнего. Замерла. Вздохнула, откатываясь назад. И дверные доски осыпались на порог буро-желтой трухой, в которую немедленно ступили слегка изношенные, но вполне крепкие сапоги пришлеца, которого, признаюсь, я желал увидеть, но совсем в другом месте и совсем по другому поводу.

Нить пятнадцатая.

Бремя решений
Норовит лечь на плечи…
Принять плащ? Скинуть?

Заклятый враг моей юности, Валлор послужил одной из причин, породивших цепочку произошедших со мной несчастий. Заметьте, говорю: «одной из», и вовсе не самой главной. Главная причина – моя самоуверенность, и сие качество за прошедшие годы было изрядно мной растеряно, сменившись холодным расчетом на каждый случай. Конечно, разобраться во всех «за» и «против» и выбрать правильный путь удается не всегда, но я стараюсь. Чтобы не попадать впросак хотя бы там, где имеются очевидные и не представляющие опасности решения.
Все тот же замшевый костюм с двойной шерстяной подкладкой, в котором я видел Валлора последний раз. Плащ небрежно расстегнут, капюшон скинут на спину, открывая ежик черных, как смоль, волос. Если у Галчонка шевелюра сразу наводит на мысль о перьях, торчащих в разные стороны, то у моего знакомца каждый волосок не блестит, а кажется, поглощает падающий на него свет, из-за чего Вэл вечно выглядит мрачным и таинственным, на радость впечатлительным юным особам женского пола. Даже сейчас, будучи отлученным  и крайне редко прилюдно вспоминая о заклинательском искусстве.
Глубокие синие глаза как нашли меня, так уже и не спускали взгляда с моей персоны. Согласно правилам выживания, в группе знакомых или незнакомых врагов необходимо скорейшим образом определить самого опасного противника и уделять ему большее внимание, нежели прочим. Если допустить, что Валлор следует упомянутым правилам, лестно сознавать свою «опасность». Правда, она скорее надуманная, а не реальная. И все же, кто сказал, что на остальных можно вовсе не обращать внимания? Да, гаккар не сможет достойно противостоять Заклинателю. Но вполне способен попытаться атаковать и доставить некоторое беспокойство. Почему же…
– Наносишь визит вежливости?
– Возможно. А что привело сюда тебя?
Валлор поправил:
– Не «что», а «кто». Один маг, обеспокоенный появлением и неограниченной свободой перемещения существа, именуемого гаккар. Этот самый маг обратился с донесением в Анклав, а тамошние мудрецы не нашли ничего лучшего, как пожаловаться Заклинателям: наше же детище, в конце концов. Совет рассмотрел жалобу и направил меня для ознакомления с делом, принятия и осуществления решения.
– Ты пришел, как отлученный ?
Согласный кивок:
– Разумеется. Заклинатели, не изгнанные из семьи, чтут закон и исполняют принятые обязательства. Сотворить гаккара мог только отщепенец, потому естественно предоставить исправление ошибки такому же отщепенцу.
Вообще-то, Валлор лукавит. Его отлучение  было добровольным, а потому не привело к озлоблению и потере разума, чем и воспользовался Совет, включив моего знакомца в ряды своих тайных лазутчиков, скитающихся по городам и весям и докладывающих о нравах и настроениях граждан Империи полнее и достовернее, чем это делают службы, подчиненные императору лично. 
– Уверен, что ошибка нуждается в исправлении?
– Подумай сам. Первое. Имеется существо, запрещенное к появлению и существованию. Второе. Означенное существо напало на представителя магического сословия, нанеся тому ущерб, едва не ставший причиной гибели. Третье. Судя по полученным свидетельствам, существо не подчиняется управителю или вовсе не имеет такового, а посему представляет собой угрозу для любого одаренного, рядом с которым окажется. Перечисленного вполне достаточно для…
– Ты пришел убивать, – коротко закончила витиеватую мысль Валлора Ришиан.
Тот не посчитал нужным спорить:
– Меня наделили необходимыми полномочиями.
– Так не медли! Попрошу только об одном: не причиняй боли моей сестре. Я знаю, ты можешь сделать это  быстро, так, что она не почувствует… Сделай. Прошу тебя.
Дурацкий поворот событий. И все из-за одного дурака, который только и может стоять и хлопать ресницами и ушами, глядя, как вокруг него легко ложатся на чаши весов жизни и смерти. Может, хватит? 
– Никто никого убивать не будет. Не сегодня. Возможно, никогда.
Валлор вопросительно приподнял бровь:
– Ты предложишь другое решение проблемы?
Вот в чем кроется главная ошибка: всё и всюду считать недостойным права на существование. Я тоже каждый день своей жизни больше сталкиваюсь с трудностями, а не с приятными сюрпризами, но в отличие от многих других бывших и настоящих знакомых, не заявляю: «Уничтожить!», а предлагаю: «Рассмотрим варианты».
– Вообще не вижу проблемы.
– Вот как?
– Вина этой женщины состоит только в том, что она появилась на свет. Но при этом ни ее желания, ни мнения никто не спрашивал.
– Она напала на мага, – мягко напомнил Заклинатель.
– После того, как маг явил собой угрозу для человека, в свиту которого она входила.
– Ты можешь это утверждать? – Заинтересованно сузились голубые глаза. – На каком основании?
– Все происходило на моих глазах.
– Оу! – протянул Валлор. – Значит, по-твоему, гаккар действовал исключительно для защиты хозяина?
– Да.
– Хорошо, второй пункт обвинений снимается. Но первый и третий остаются.
– Она не просила ее создавать.
– Охотно допускаю. Но она могла избрать другой путь. Если не желаешь жить чудовищем, всегда остается выход. В небытие.
Друг детства прав, как всегда. Не хочешь страдать, покончи со своими страданиями сам. Но это возможно далеко не в каждом случае. У меня, например, подобной возможности не было. И у Риш – тоже.
– Она была бы рада умереть. Но не могла принять на себя грех смерти своей единоутробной сестры.
– Осталась ради сестры? Любопытно.
– Тот, кто творил гаккара, не обратил внимания, что вместо одного зародыша воздействует сразу на двух, коверкая жизнь и одному, и другому ребенку.
– Так их еще и двое? – Изумился Валлор, а эхо потока, отправленного им в сторону Шиан для получения подтверждения услышанному, ноющей болью отозвалось в изгибах печати, настороженно шевелящейся в моей груди.
– Теперь понимаешь?
Заклинатель засунул большие пальцы под опоясывающий бедра ремень и качнулся с пяток на носки.
– Пожалуй, с первым пунктом я тоже не буду торопиться. Но остается пункт третий, – синева глаз снова внимательно смотрит на меня.
– Забудь.
– Невозможно.
– Разве он так важен?
– Более чем.
– Глупость.
– Традиция, доказавшая свою состоятельность.
– Насилие.
– Помощь.
– Не вижу надобности.
– Ты просто не способен ее увидеть.
– Не способен?
Валлор сощурил глаза, от чего их внешние уголки стали казаться не просто опущенными, а совсем сползли вниз.
– Конечно. Ты слишком рано… перестал быть.
Ага, значит, все упирается в мое происхождение. Да, я не добрался до заклинательского совершеннолетия, но почему это должно мне мешать понимать простые вещи? Ришиан не нужен управитель: сама прекрасно справляется с чувствами и мыслями, потому что смысл жизни для нее состоит не в истреблении людей, наделенных даром, а в защите и опеке сестры-близнеца – самого близкого существа, какое только может быть. Управители требовались во времена войн, для указания беспрекословно подчиняющимся убийцам цели. Надо ли говорить, что эту задачу исполняли Заклинатели, поскольку им гаккар ничего не может противопоставить из своего арсенала? Покорность и послушание – вот добродетели, угодные Валлору от женщины, вся вина которой состоит только в появлении на свет. И единственное, что может спасти Ришиан от гибели.
– Слишком рано? Да, наверное. Хочешь сказать, поэтому я не способен отличить необходимость от опасливой чрезмерности?
– Ты должен понимать: она нуждается в присмотре.
– Присмотр и полное подчинение – не одно и то же.
– Не одно. Но только управитель вправе сделать выбор.
– Неужели? У тебя уже есть кто-то на примете?
Заклинатель задумчиво опустил взгляд.
– Пожалуй. И насколько могу судить, он будет справедливым. Хотя жестким и требовательным – тоже.
– Ей не нужны надсмотрщики.
– Но может быть, необходим наставник?
– Она справится сама.
– Я так не думаю, – медленно и отчетливо проговаривая каждое слово, заключил Валлор. – К тому же, если гаккар не получает управителя, единственное, что остается…
– Нет.
В синих глазах мелькнуло досадливое удивление:
– Почему? Другого выхода не нашлось. Поэтому…
– Даже не пытайся.
– Запрещаешь?
– Прошу.
– У тебя нет права голоса.
– И все же. Если отказываешься выполнять просьбу, я…
– Ты?
– Я просто не позволю.
Валлор закинул голову назад, весело переглянувшись с потолком.
– Ты серьезно?
– Я разбужу печать.
– Ее сил не хватит, чтобы справиться со мной.
– А мне и не нужно справляться. Мне нужно всего лишь не пропустить.
– Надеешься справиться?
– Справлюсь, не сомневайся.
Насмешливое движение бровями:
– К тебе вернулась самоуверенность?
– Нет. Я уверен. Просто уверен.
– В себе? Слишком шаткий фундамент.
– Не только. Есть еще…
Рычание, раздавшееся из угла комнаты, где под стулом прятался Хис, прокатилось по стенам дома настоящей дрожью. Стекла окон звякнули почти испуганно, словно хотели убежать подальше от надвигающейся бури, да рамы не пустили. Валлор мгновенно развернулся в сторону новой угрозы, а я с опозданием вспомнил, что не могу приказывать зверушке, стало быть, если она пожелает разорвать Заклинателя на клочки, мне останется только смотреть на кровавую бойню. Аглис подери! Действительно, самоуверен донельзя. По-прежнему. И как быть? Хис почувствовал опасность? Теперь не угомонится, пока не устранит ее источник. Молиться о ниспослании покоя? Это идея. Но только кому?
Вечный и Нетленный, я не хотел! Вернее, хотел, но… Вовремя не одумался. Прости свое неразумное дитя и помоги не доводить начатое до греховного окончания. Я больше не могу ясно слышать тебя, но ведь ты по-прежнему способен проникать в каждое мое чувство! Загляни в душу, некогда бывшую ничтожной частью тебя, загляни и убедись в ее слабости… Я знаю, тебе милы сражения, особенно между Заклинателями, но разве этот поединок будет равным? Прошу, покинь помыслы детей своих! Битва состоится. Когда-нибудь. Только не сегодня. Не сейчас…
Рык умолк, но Хис выбрался из-под стула и доковылял до моих ног. Я присел на корточки, хватаясь пальцами за складки шкуры на загривке. Так и есть, еще рычит, внутри. Можно перевести дыхание? Наверное. Но расслабляться рано.
– Это то, о чем я думаю? – осторожно спросил Валлор.
Я помедлил и, стараясь скрыть внезапно нахлынувшее смущение, ответил:
– Да.
– Как странно… – он всмотрелся в пса, никак не желающего успокаиваться от моей ласки. – Кто бы мог предположить? Но тебе удалось. Браво!
– Все не совсем так, как кажется! Понимаешь, это скорее договоренность, чем…
– Обстоятельства имеют значение только для участников сделки. Для всех прочих довольно видеть и знать: ты одержал победу.
Победу ли? Она только сильнее ограничила свободу моих поступков. Казалось бы, ожидался обратный эффект, а на деле вокруг воздвиглись кольца новых крепостных стен. Конечно, они прежде всего призваны защищать меня, но и я не волен ими пренебрегать.
– Вэл, я не собирался…
– Воспользоваться его услугами? – Заклинатель качнул головой. – Конечно, нет. Ты пожалел о своем страхе раньше, чем отпустил его на волю.
Верно. Но я сам с трудом разобрался в собственных ощущениях, откуда же… Прочитал, гад?
– Какого… 
– Извини.
А улыбается так ехидно, что не остается ни малейших сомнений: читал каждое мое чувство. С одной стороны, понимаю: уклоняться от струй Потока, значит, тратить силы на бессмысленные, но трудоемкие действия. Но с другой… Мог бы сделать над собой усилие и не подглядывать в чужую душу! Ненавижу быть открытой книгой. Но увы, изменить положение не могу, потому придется смириться с тем, что Валлор, ухмыляющийся у останков двери, раньше меня узнаёт о переменах в моем настроении. И все же… Гад, он и есть гад.
– Что ж, вопросы по третьему пункту, как мне думается, тоже прояснены.
Кажется, я упустил из рук нить беседы.
– Прояснены? Значит ли это…
Заклинатель подтвердил мои опасения:
– Проблема управителя решена.
– Нет. Только не говори…
Он не промолвил и слова. Только синие глаза лучисто улыбнулись.
– Я не могу!
– Боюсь, доказать свою «немощность» тебе уже не удастся.
– Но все равно: правила требуют…
Валлор строго сдвинул брови:
– Правила запрещают создание гаккаров, но один из них все же ходит по земле. Правила предписывают назначение управителем того, кто способен договариваться с Хаосом, а я вижу рядом с тобой Зверя. Нарушение там, нарушение здесь… Глоток воды, глоток вина, и в чаше плещется напиток, вполне пригодный к употреблению. 
Понимаю, он рад: спихнул на меня все трудности и может быть свободен. А мне что прикажете делать? К тому же… Я теперь тоже должен приказывать. Хоть иногда, чтобы не терять вес.
– Вэл…
– Да?
– Это все хорошо и удобно, но… Тебя больше ничего не тревожит?
– Тревожит, – признается Заклинатель. – Личность того безумца, что нарушил правила. Очень хотелось бы знать ее черты.
– Так спроси!
Чуть виноватая, но больше предвкушающая удовольствие улыбка:
– Думаю, спрашивать уместнее тебе.
Да, верно. Если уж я назначен управителем… Правда, что значит «назначен»? Разбирательства между двумя бывшими врагами-друзьями, перескакивающих от шуток к угрозам и обратно – разве их достаточно для исполнения ритуала?
– Риш, – поворачиваюсь к гаккару. – Ты не могла бы…
Блеклые глаза смотрят сквозь меня.
– Ты теперь мой хозяин, да?
– Можно и так сказать, но я бы…
– Я должна подчиняться, да?
– Все не совсем …
– И если ослушаюсь, ты отдашь меня своему псу, да?
Уф-ф-ф… Женщины почему-то обожают подобные игры: сначала доводят мужчин до белого каления, а потом милостиво уступают, намекая на неизбежность следующего сражения. Ришиан тоже принадлежит к женскому полу, и ее повадки если и претерпели изменения, то крохотные, почти незаметные. Хочет вынудить меня сдаться? Проверяет на прочность? Глупая. Ей кажется, что ситуация позволяет выйти победительницей, хоть на короткое время? Как бы не так! Неужели она еще не осознала? Малейший шаг в сторону от угодного Валлору направления, и спустя вдох мир забудет о существовании близнецов. Я могу колебаться. Заклинатель, посланный для устранения угрозы, не испытывает сомнений. Да, он рассмотрит все возможные варианты и выберет наиболее выгодный, но если планы нарушатся, ничто не помешает вернуться к первоначальному решению.
– Вот что, Риш. Слушай внимательно, потому что повторять не буду. У тебя нет выбора. Больше нет. До момента, как меня назначили твоим управителем, ты могла умереть по собственной воле, теперь же твое сопротивление будет считаться ослушанием, и смерть – наказанием, а не свободным желанием.
– В твоих глазах! – Прошипел гаккар.
– Да, в моих. Но они единственные будут взирать на будущее, места в котором ты хочешь себя лишить. Отказываешься подчиняться? Хорошо. Мне начинать придумывать подходящую кару? Воображение у меня, конечно, не слишком богатое, но ради такого случая сподоблюсь. И начать могу вовсе не с тебя, а… 
– Шиан не принадлежит тебе!
– Верно. Но позволь напомнить: она не принадлежит ни мне, ни кому-то еще по очень простой, хоть и печальной причине. Твоя сестра живет на этом свете взаймы. Благодаря тебе. Ее жизнь в книге судеб записана между строками твоей. Шиан не должна была прийти в мир. Она нежеланная гостья, и ее уход не вызовет никаких изменений.
Злобное, даже не шипение, а хрип или стрекот. Хочет броситься на меня и растерзать? Опоздала: я заблаговременно обзавелся защитой и поддержкой. Оконченная партия игры осталась за мной. Не может признать поражение? Ее трудность.
– Итак? Ты ответишь на вопросы?
Узкие губы кривятся, беззвучно шепча проклятия, но голова утвердительно, хоть и немного судорожно, кивает.
– Тот, кто наставлял тебя. Что ты о нем помнишь?
– Он нечасто приходил. Оставлял нас на попечении слуги, а тот не больно-то разговаривал, и мы никогда не знали, когда учителя ждать снова. А потом оба неожиданно ушли и больше не появлялись. Он старый. Наверное… – неуверенно добавила Риш. – Тогда он казался нам старым. Темноволосый. Кожа темная, как земля. Глаза – синие стеклышки: в них можно было видеть свое отражение, но больше ничего… Он все время дрожал. Трясся, как в лихорадке. Но его движения все равно оставались точными. На лбу вечно выступали капельки пота… Мутные и пахучие. Еще у него вокруг правого запястья был обмотан шнурок, на котором болталась бляшка: я хорошо ее запомнила, потому что когда он меня ругал, все время размахивал руками перед моим лицом… Темный камень с вырезанной картинкой. Такая маленькая, но различимая до последней черточки.
– И что на ней изображено? – Спросили хором я и Валлор.
Гаккар немного удивился нашему оживлению, но ответил:
– Горный склон, превращающийся в волну.
Два взгляда напряженно коснулись друг друга и снова воткнулись в лицо Риш.
– Гора? – Переспросил Заклинатель.
– Волна? – Уточнил я.
Ришиан смотрела на нас не на шутку испуганно, чем в любое другое время здорово бы повеселила: угрозы пропустила мимо ушей, а самый обыкновенный азарт приняла с опаской. Впрочем, в дальнейших пояснениях мы не нуждались, равно как и в чужом мнении:
– Дурной знак.
– Согласен.
– Надо обсудить.
– Разумеется.
– Здесь поблизости я вроде видел тихий трактир…
– Эй, heve! Это все, что вы хотели услышать, да? А что дальше?
Я непонимающе взглянул на гаккара:
– Дальше?
– Да, именно дальше! Если ты теперь мой хозяин, должен заботиться обо мне, да?
Вот. Этого я и боялся. Попытка настоять на своем провалилась, и женщина начала атаку с тыла. А возразить-то нечего.
– Должен.
– Тогда, если ты такой сильный и могущественный, вылечи мою сестру!
Она слушала в детстве много сказок? Странно: вроде некому было быть рассказчиком.
– Все не так просто.
– Правда? – Ришиан ехидно округлила глаза. – Но хозяин потому и называется хозяином, что может…
Честное слово, надо было позволить ее прикончить. Тогда удалось бы избежать заслуженных насмешек и справедливых обвинений.
Валлор смерил гаккара недовольным взглядом и позвал:
– Лаймисс, зайди к нам!
Она стояла за порогом, совсем рядом с дверью, но осторожно дотронулась до печати в моей груди своим сознанием только теперь, отвечая на зов брата.
Та самая танцовщица у фонтана, только одетая скромнее и незаметнее, да к тому же закутанная в плащ. Черные волосы заплетены в косы и уложены вокруг головы под капюшоном с меховой оторочкой. Карие, вишневого отлива глаза смотрят предельно внимательно, словно их обладательница боится пропустить малейшее слово и движение. Смуглая кожа щек разрумянена морозцем. Занятно… Она не пользовалась своими умениями? Наверное, в угоду Валлору, по долгу службы не торопящемуся открывать свою принадлежность к Заклинателям.
– Не заскучала? – Ласково спросил мой друг. Ну да, она же его родственница, дальняя и младшая, что подразумевает вольную или невольную опеку.
– Напротив, все было очень познавательно.
Голос глубокий, богатый интонациями, хоть и резковатый. В самом деле, талантливая девочка.
– Хочу предложить тебе попрактиковаться в изменении  тканей.
– Не откажусь. Что именно нужно сделать?
– Посмотри эту женщину, – Валлор указал на робко дожидавшуюся своей участи Шиан. – Она – недоделанный гаккар.
– Такое возможно? – Вспыхнули звездочками интереса глаза Лаймисс.
– Как видишь. Но ей трудновато жить, насколько я понимаю.
Заклинательница быстрым шагом пересекла комнату, приблизила свое лицо к лицу сестренки гаккара, едва не соприкасаясь носами, потом отстранилась и доложила:
– Да, трудновато. Вторая пара желез ленится работать, но и первая не напрягается. Она не способна быть полноценным гаккаром.
– Это и мне понятно. Но я, как ты помнишь, не силен в целительстве, потому хочу спросить у тебя: возможно что-то поправить?
Лаймисс задумчиво нахмурилась, размышляя:
– Поправить… Вывести железы на один уровень отдачи? Надо бы посмотреть протоки поподробнее…
Правая рука Заклинательницы стремительно вылетела из складок плаща и вцепилась в горло Шиан. Гаккар сделал было неуверенный шаг к сестре, но наткнулся на подставленное мной плечо. Левое. Боль снова напомнила о себе, пришлось давить стон стиснутыми зубами.
– Не трогайте ее!
– Успокойся, Риш, никто не причинит твоей сестре вреда. Не причинит, верно?
Лаймисс повернула голову в мою сторону жестом, смутно напоминающим поклон:
– Все будет, как пожелает hhyde-o-hhies… Готово! Я немного расширила протоки желез: теперь количества вырабатываемого яда и противоядия будут равны между собой.
Шиан, чье горло освободилось от хватки Заклинательницы, растерянно перевела взгляд на меня.
– Я… больше не буду болеть?
– Почему же? Будешь. Простуду, к примеру, можешь подхватить запросто, ведь один добрый дядя не умеет стучаться в дверь, а предпочитает ее сносить, чтобы войти. Но поцелуи сестры тебе больше не понадобятся.
– Правда? – Темно-синие, столь же глубокого цвета, как у Валлора, но невероятно нежные и хрупкие глаза сверкнули слезинками.
– Правда.
Она прижалась к моей груди, изо всех сил стиснув пальцами рукава куртки.
– Это так… странно… я не могла и мечтать, а теперь…
– Вообще-то, благодарить надо не меня: я в исцелении участия не принимал, да и не мог принять.
Шиан замотала головой:
– Но без вас ничего бы не случилось!
– Она права, Тэл. Без тебя ничего бы не случилось, – улыбнулся Валлор.
– Лучше бы и не случалось! Этим девицам некуда деваться: с прежней службы их отпустили, а найти новую не так уж просто. Куда я их дену?
– Придумаешь.
– Тебе легко говорить, а я…
– А ты сейчас отцепишь красотку от своей груди и уделишь мне несколько минут для важной беседы, – непререкаемо заявил Заклинатель.
– Дверь!
– Что «дверь»?
– Верни на место!
– Вообще-то, я не запоминал структуру и…
– Верни, кому говорят! Иначе – никакой беседы!
– Как пожелает hhyde-o-hhies, – не допуская даже тень улыбки на лицо, поклонился Валлор. И вместе с обратным движением выпрямляющейся спины древесная труха вспорхнула в воздух, перемешиваясь, склеиваясь в волокна, сплетаясь… Чтобы снова стать дверью. Только цельной, а не сколоченной из досок.

***

Трактир мог считаться тихим лишь в силу довольного раннего времени суток, то бишь, полуденного. В неотягощенные празднествами дни посетителей и вовсе не было бы, но Зимник внес свою поправку: несколько загулявших еще с ночи горожан невнятно чему-то радовались в одном из углов полутемного зала с низким потолком. Мы, разумеется, заняли другой угол, подальше от любопытных глаз и ушей, и к разговору приступили исключительно после того, как подавальщица, доставившая к нашему столу эль и хладные останки капустного пирога, вернулась на кухню.
Не знаю, как мои спутники, а я заказывал еду и питье не для отвода глаз, и подтвердил намерения делом, жадно вгрызаясь в слегка размякшее тесто. Валлор, кажется, не обратил внимания на мое сражение с пищей, а вот Лаймисс наблюдала за поглощением пирога с заметным удовольствием, о чем и сообщила:
– Мужчина должен много и хорошо кушать. Особенно, когда ему нужны силы для восстановления здоровья.
Что она имеет в виду? Ах, уже успела добраться до моей раны… Быстрая девочка.
– Ничего, вот все восстановлю, стану клевать, как птичка, по зернышку!
– Проверим?
Она игриво улыбнулась и положила ладошку мне на грудь. Печать недовольно прислушалась к голосу чужого Потока, но, по некоторому размышлению, не усмотрела в нем враждебности и потеснилась, позволяя целителю делать свою работу. Прорезанные ткани и порванные сосуды вернулись к своему изначальному состоянию за считанные мгновения: я успел только выдохнуть и снова сделать вдох, а на следующем выдохе от раны не осталось и воспоминания.
– Вы настоящий мастер, hevary.
– Ну что вы! Я еще не заслужила права так называться. Нужно будет провести не одно восстановление нарушенных тканей, чтобы получить право проводить настоящие изменения .
Всматриваюсь в смуглое лицо Заклинательницы.
– Вы стремитесь именно к этому?
Она промолчала, предоставляя возможность ответа Валлору:
– Как и всякий «водник». Изменять, оставаясь в предначертанных пределах. «Каменщики» больше всего ценят незыблемость, «огневики» – безумную смену очертаний, «ветрогоны» – неощутимое, но непреодолимое влияние… Такова наша природа.
– Ваша  природа.
– Тэл, как ни упирайся и ни отбрыкивайся, ты все равно остаешься одним из нас. И сопящий под столом пес – лучшее тому подтверждение.
М-да, пес. За которого пришлось сунуть в лапу хозяину трактира лишнюю монету.
– Думаешь, меня это вдохновляет?
Валлор вздохнул:
– Не думаю. Тебе, должно быть, очень трудно. Но судя по всему, ты справляешься!
– Справляюсь, еще как! Вот, посадил себе на плечи еще и двух девиц неизвестного происхождения… Кстати, о девицах: мне не нравится рассказ Ришиан.
– Мне тоже. Рисунок на камне… Я хотел бы ошибиться, но в этот раз не получится.
Верно. Не получится. Мы оба слишком хорошо знаем, откуда взялось изображение горы, переходящей в волну…
У Заклинателей не существует особых правил по выбору супруга: женщина начинает Танец, мужчина разделяет его, и наследственные особенности не имеют решающего значения. Когда-то давно, в самом начале Совет пытался следить за чистотой родовых линий, но после заметного угасания жизненной силы в потомках тщательно подобранных пар было принято решение: пусть соединяются достойные друг друга, а не назначенные сверху. Супруги должны быть примерно равны по силе, чтобы их дети не утрачивали многообразие оттенков дара, а наоборот, порождали в себе все новые и новые.
Но все равно, определенные традиции сложились сами собой. Так, к примеру, очень часто и охотно составлялись пары из любителей одной стихии, что вело к усилению способностей, правда, только при управлении либо огнем, либо землей, либо водой, либо воздухом. Пары из разных стихийщиков подбирались реже и старались следовать нехитрой детской считалочке: «Ветер вздымает волны, раздувает пламя, но замирает, встречая на пути скалу. Волны по песчинке уносят берег и убивают пламя. Лишь в окружении камней костер горит ровно и ярко». Говоря проще, мой несостоявшийся брак с Тайрисс, «огневицей», считался весьма удачным, а вот если бы я выбрал в супруги ту же Лаймисс, неизвестно, чем завершилось бы дело. Скорее всего, расставанием, потому что «водница» могла разрушить меня и понести убытки сама. Как, собственно, и произошло с одним из моих предков, тем, что когда-то тоже выбрал своей стихией землю.
Халлор встретился с Венадисс на каком-то из семейных праздников и влюбился. Позже начали ходить слухи, что прекрасная «водница» еще в первую встречу пробужденным зерном Хаоса начала разрушение души моего двоюродного деда. Не знаю. Все может быть. Но вряд ли она искренне желала того, чего добилась… Халлор довольно быстро утратил душевное равновесие: мог казаться спокойным и рассудительным, а в следующий миг взрывался необоснованным гневом. И однажды его поведение стало вызывать серьезные опасения. Спешно собравшийся Совет не нашел ничего лучшего, как отлучить  безумца. Подобное решение почиталось вернейшим, потому что вдали от других Заклинателей, лишенный поддержки семьи, отлученный  все больше и скоре сходил с ума, разрушая себя сам и погибая. Но никто не учел силы любви: Венадисс ушла вместе с моим дедом. Ушла в никуда, пропав в безвестности. Многие десятилетия о паре отлученных  ничего не было слышно, и вот…
Рисунок на каменном медальоне. Горный склон, подмываемый волнами. Знак любви, знак, выбранный при заключении супружеского союза. Уже тогда он предсказывал крах, но случившееся затмило все мрачные предположения.
Где-то бродит Заклинатель, не имеющий представления о правилах или же, напротив, наученный им не подчиняться… Это грозит дурными последствиями. Очень дурными.
– Халлор?
– Его отпрыск. Хотелось бы верить, что единственный.
– По словам Ришиан, он плохо выглядит.
– Конечно, плохо! Ему же приходится все время бороться с хаосом внутри себя: где уж тут время и силы для заботы о внешности.
– Но его истинный возраст…
– Немногим за шестьдесят, я думаю. Халлора отлучили , когда твоему отцу было больше лет, чем сейчас Тэллору. Ты родился еще примерно через два десятилетия. Так что…
– Дядюшка в самом соку.
– Именно.
Валлор вперил угрюмый взгляд в миску с кусками пирога. Будь капуста чуть поживее, она бы убежала, честное слово!
– Что будешь делать?
– Сначала доложу Совету.
– А потом?
– Потом… – Он с силой зажмурил глаза, снова распахнул веки. – Потом возьмусь за исправление ошибок.
– Почему именно ты?
– Потому что Венадисс была моей бабкой.
В самом деле… По долгам предков всегда отвечает их потомок – последний в роду на момент объявления проступка. Но это означает…
– Я тоже участвую.
– Ты?!
– А кого прикажешь привлечь к ответственности? Тэллора? Попробуй. Я буду долго и громко смеяться!
– Тэл, ты не совсем понимаешь всю опасность, – осторожно заметил Валлор. – С безумцем невозможно договориться.
– Кто-то собрался устраивать переговоры? Лично я – нет. Только после того, как поймаем его и скрутим, не раньше!
– Ох… – он расстегнул ворот камзола. – Мне не нравится твое воодушевление.
– Знаешь, мне тоже. Но я лучше тебя понимаю, на что способен сумасшедший Заклинатель.
– Неужели? – Прищурились синие глаза.
– В конце концов, я сам едва не… Впрочем, оставим пока эту тему: hevary заскучала без нашего внимания.
Лаймисс улыбнулась, сделав вид, что польщена оказанной честью:
– Ваши дела важнее моей скуки, heve.
– И все же, пользуясь случаем, я хочу кое о чем вас расспросить.
– Буду рада помочь, – кивнула чернокосая голова.
– Вам, как женщине, это должно быть известно лучше, чем кому бы то ни было… В каком возрасте Заклинательница начинает по-настоящему чувствовать свою силу?
Темно-вишневые губы задумчиво выпятились.
– Есть незначительные различия, но чаще всего вскоре после первой кровопотери.
– То есть, лет в двенадцать-тринадцать?
– Да, примерно. Но проходит некоторое время прежде, чем ощущения из неосознанных и непонятных становятся настойчивыми и требовательными. Тогда появляются вспышки гнева, потребность в ласке, первая влюбленность… Очень тягостное время для родителей и наставников. Почему вы спрашиваете?
– Есть причина… А Танец? Когда он начинает приближаться к своему истинному виду?
– Ближе к совершеннолетию, конечно же. Лет с восемнадцати и далее, а до того больше похож на неуклюжие попытки пройти по канату, лежащему на земле.
Значит, есть еще немного времени: принцессе сейчас шестнадцать, и у меня в запасе около двух лет, чтобы… Чтобы что? Чему я могу научить Мииссар? Может быть, стоит довериться Валлору и все рассказать? Нет. Не сейчас. Пусть мой друг занимается внезапно объявившимся безумцем, а ее высочество и Империя подождут.
– К чему такие странные вопросы, Тэл?
– Любопытничаю. Нельзя?
– Можно, – соглашается Заклинатель. – Но насколько помню, даже в ранней юности ты никогда и ничего не делал просто так. Это тайна?
Смотрю в глубину синих глаз, не отводя взгляда.
– Не моя, Вэл. Извини.
– Как знаешь, – он пожимает плечами. – Я все равно сейчас обеспокоен другим.
– Да, этим родственничком… Он, должно быть, искусно прячется, если ухитрился вырастить гаккара без ведома Совета.
– И найти его будет непросто, – подводит итог Валлор.
– У тебя получится.
– Твоими молитвами, если только.
– Уповаешь на мой глас, достигающий божьих ушей?
– Если ты выпросил зверушку у Хаоса, неужели не уболтаешь кого-нибудь из небожителей?

Нить шестнадцатая.

Не хочешь слепнуть
В ярком свете истины?
Прикрывай душу.

– Вот, держи.
Кайрен протянул мне листок бумаги с несколькими строчками разновеликих букв.
Чему только учат писцов управы? Создается впечатление, что отдельно взятый этот, к примеру, вообще держит перо в судорожно сжатом кулаке… Ладно, разберусь в путанице закорючек.
– Спасибо. Прямо сейчас и отправлюсь.
– А не слишком ли много времени ты проводишь на ногах? – Поинтересовался блондин. – Помнится, лекарь велел тебе лежать и…
– Не жужжать. С той поры кое-что изменилось. Меня подлечили, к примеру, и я теперь совсем здоров.
– Да неужто?
Он не хотел верить. Пришлось расстегивать рубашку и показывать совершенно ровную и цельную кожу на месте ранения.
Кайрен завистливо прищелкнул языком:
– Кто бы меня так штопал… Познакомишь?
Я вспомнил жгучие косы и глаза Лаймисс и покачал головой:
– Поостерегусь покуда. Если понадобится, приведу, но просто так… Не хочу тревожить девушку.
– Она еще и девушка? – Оживился блондин. – Стоит только оставить без присмотра, сразу обзаводишься подружками! И зачем просил искать Ливин, когда у тебя и так…
– Ливин – это другое. И я жду, не дождусь, когда ты меня осчастливишь сведениями о ней!
– В самом деле?
– Слушай, тебе не пора на службу, а? Сам жаловался, что работы невпроворот, а путаешься под ногами уже битых полчаса!
– Пора, так пора! Только я, пожалуй, провожу тебя хоть пару перекрестков: глядишь, еще какую девицу подцепишь, а там и мне что обломится…

Обломился сам Кайрен: никаких девиц на всем пути от мэнора до Южного квартала с нами не случилось. Блондин для вида повздыхал и поохал, сетуя на несправедливую судьбу, после чего благополучно отбыл, оставив меня в компании Хиса, существа бессловесного, а потому гораздо менее утомительного. Зачем я потащил с собой пса? Для пущего спокойствия. Береженого, как известно, и демоны стороной обходят. К тому же надо оправдывать новоприобретенный титул. Какой? Hhyde-o-hhies. Хозяин Хаоса.
Лаймисс, называя меня так, несомненно, шутила. Игра слов: «Хозяин Хиса» -«Хозяин Хаоса». Почему я дал псу это имя? Не знаю. Вспомнить причину уж точно не смогу, потому что… Ее нет. Имя родилось само собой, прорвавшись с изнанки сознания на лицевую сторону мыслей и обернувшись изреченным словом. С тем же успехом я мог придумать… Что-то другое, наверное. Но с губ сорвалось именно оно. Hhies. Хаос.
А вот Валлор, без намека на улыбку повторивший удачную чужую остроту, уже не шутил. Мой друг догадался, что между мной и коренастым зверем существует связь. Очень крепкая связь. Нет, мы не делимся на хозяина и слугу! Мы вообще теперь… не делимся. Хис слышит мои мысленные просьбы: иначе не удалось бы его уговорить успокоиться. Раньше подобного незримого взаимопонимания не было. Раньше. До того, как пес слизнул со стола комок слипшегося от крови песка. Неужели, все дело в нем? Но я полагал, что отдалившись и остыв, песчинки потеряют способность слышать меня. Почему же стал свидетелем обратного? Могли ли капельки мертвой крови вновь ожить, уже в ином теле, нежели мое? И к чему все это приведет? А, ладно! В любом случае, пес сам проглотил комок: я насильно песок в пасть не запихивал. Его выбор – его судьба. Наверное. Может быть. А мне нужно вершить свою.
Зачем я иду к Ливин? О чем буду с ней говорить? Два простых вопроса, на которые невозможно ответить.
Точнее, на второй из них и не следует отвечать. Из чего рождается беседа? Из случайностей. Брошенный взгляд, пойманный вздох, слово, заблудившееся в голове и вдруг нежданно нашедшее выход наружу, воспоминание, свое или чужое, яркий край шелкового платка, дивный аромат горячих булочек, внезапно сделанное открытие: если посмотреть на мир в профиль, увидишь много незнакомого, но прекрасного. Нелепая простота откровения распахивает душу настежь, сбивая засовы и замки, и тебе нестерпимо хочется поделиться своим восторгом… Нет нужды думать над словами. Когда понадобится, придут сами, и останется только быть гостеприимным хозяином, если желаешь и следующего визита, разумеется. Поговорить всегда найдется, о чем: было бы, с кем поговорить…
Какого итога я хочу добиться? Положим, приду, извинюсь, получу прощение. Мне именно это необходимо? Нет. Я давно уже перестал чувствовать себя виноватым в чужих ошибках. И все же, она должна меня простить. Чтобы наши дальнейшие отношения не были запятнаны застарелыми неразрешенными обидами. Хм, дальнейшие отношения… Почему мне на язык не приходит слово «любовь»? Наверное, потому что между мной и Ливин нет любви. Есть согласие соединить судьбы. Есть понимание… Частичное. Есть невеликое, но ощутимое желание доставить друг другу удовольствие. Все, что угодно, только не любовь. Возможно, и к лучшему. Говорят, браки по любви – недолгие и ненадежные браки. Везде нужен расчет, холодный и трезвый. Чтобы не плакать потом от бессилия и разочарования.
Кстати, нельзя забывать и о другой беде, тучей нависающей над молодоженами сразу после свадебных колоколов. Свекровь. Теща. Две стороны одной монеты. По заверениям немногочисленных знакомых мужеского пола, нет ничего хуже, чем стервозная мамочка супруги. Полагаю, женщины скажут то же самое о родительнице мужа, но в моем случае даже упомянутая опасность преодолена до ее возникновения: Ливин – сирота, а моя матушка, кажется, весьма довольна своим выбором невестки. Ха! Ключевое слово: своим. Возможно, не стоило бы целиком и полностью полагаться на вкус и чувство меры Каулы, но заподозрить ее в злоумышлении тоже не могу. В конце концов, матушка жаждет внуков, а для их появления на свет необходимы, как минимум, два человека разного пола. И если выбрана именно эта прозрачноокая русокосая девушка, так тому и быть. Если совсем надоест, всегда смогу отослать в поместье, а сам буду развлекаться в квартале Бессонных ночей. Впрочем… Нет. Не буду.
Она очень мила. Нельзя сказать, что красива, но и от обычной серенькой мышки-селянки отличается, как день от ночи. Или как утро от вечера. Целомудрие вызывает некоторые вопросы, особенно после недвусмысленных приглашений, преподнесенных вполне умело. Только не буду выяснять, практический это опыт или же хорошее теоретическое обучение: важно настоящее, а не исчезнувшие за поворотом жизни дни. Мне самому есть, что скрывать, имею ли право лезть в чужое прошлое? Не имею. И не хочу иметь.
А еще близость Ливин внушает мне уверенность. Не нужно больше ни к чему стремиться, не нужно искать, пробовать и ошибаться: все готово, все под рукой. Удобно, аглис задери! Полагаю, и девушка мельком думала о чем-то подобном. Попасть из провинции в столичный город, замуж за человека со связями – разве не исполнение заветнейшей мечты? Ну и пусть связи странные, временами даже подозрительные: есть дом, есть деньги на пропитание, есть служба, есть, в конце концов, матушка, которая с радостью приглядит за хозяйством и внуками, если молодым наскучит однообразие тихой семейной жизни. Нужно ли желать большего? Я не желаю. Думаю, Ливин – тоже. А значит… Все получится.
Беглянка, по сведениям Кайрена, нашла жилье в доме одинокой вдовицы hevary Леены на Окоемной улице. Ага, вот и означенное место. Милый домик, даже с виду уютный. И хозяйка… Уютная.
При первом же взгляде на hevary Леену любой человек, прежде сомневавшийся в том, к какой категории отнести женскую грудь – к украшению, достоянию или обузе, заявил бы: к оружию самой убойной силы. По крайней мере, обозрев роскошные… м-м-м, ядра, покоящиеся на корсаже, охватывающем не самую тонкую в мире талию, я пометил себе на будущее не оказываться с этой женщиной один на один в узком коридоре. Если прижмет к стене, недолго и задохнуться.
– Что вам угодно, heve?
И голос грудной, гулкий и сильный. Таким голосом хорошо командовать солдатами на плацу. Значит, вдовица? Неудивительно: могу понять, на чем подорвал здоровье почивший супруг.
– Вы сдаете комнаты для жилья, не так ли, hevary?
Пухлые щеки слегка порозовели, а взгляд темно-желтых, похожих на листву поздней осенью глаз приобрел угрожающие оттенки:
– Это кто ж вам такое сказал? Напраслину на честную женщину возводят? Да чтобы я когда-нибудь…
Понятно. Приняла меня за служку из городской управы, пронюхавшего о не внесенном в регистр гостевом доме. Ор и склоки мне вовсе ни к чему, поэтому…
– Не извольте беспокоиться, hevary! А лучше помогите несчастному влюбленному исцелить измученное сердце!
Женщины любят и слушать любовные истории, и принимать в них живейшее участие, причем даже без приглашения. Особенно без оного. А уж получив законное дозволение…
Леена всплеснула руками:
– Да кто ж влюбленный-то?
– Стоящий перед вами человек. И увы, влюбленный не в вас… Если бы наша встреча произошла на какую-то ювеку раньше, мое сердце было бы навсегда отдано вам и только вам. Но судьба решила иначе. Не обессудьте: я могу лишь выразить восхищение вашей пышной красотой, но место в моей груди уже занято…
Бред самого гнусного разлива. Но что поделаешь, надо. Главное, перебороть первый всплеск враждебности, пока он не разрастется в бурю.
Женщина внимала моим пространным речам с куда большей чуткостью, чем они того заслуживали. А когда я угомонился, устраивая передышку утомленному ложью воображению, наступил черед любопытства со стороны противника:
– Чем же я могу вам помочь?
– Вы – моя последняя надежда, hevary! Я обошел уже почти полгорода, и нигде не могу найти свою нареченную. Видите ли, – снижаю голос до виновато-заговорщицкого шепота, – матушка подыскала мне невесту, хорошую, работящую девушку доброго нрава. Вот на праздники привезла: познакомиться, поглядеть друг на друга, сговориться, сами понимаете… И все уладилось, как нельзя лучше! Девушка согласна, матушка довольна, да и я сам не против, но… С холостой-то жизнью нужно проститься? Нужно. Я обычаи отцов не нарушаю, потому и… А невеста увидела. Увидела и убежала, не дождавшись объяснений. Уж и не знаю, где ее теперь искать: вроде из города не уезжала, а вестей о себе дает. Вдруг случилось что? Нэйвос – город большой, в нем всякие люди по улицам ходят. Как подумаю, что моя Ливин могла какому злодею на глаза попасться…
– Постойте! – Услышав знакомое слово в череде причитаний, одернула меня Леена. – Ливин, вы сказали? У меня как раз одна девушка уже пятый день живет, так ее точно так же кличут.
– Высокая, с русыми волосами и глазами, как зеленый ледок? Молоденькая, но и сверху, и снизу есть, за что подержаться?
– Ну, положим, зрелые женщины в этом деле молодым не уступят, – подбоченилась Леена, выпячивая грудь.
Точно, придушит. Я подавил невольное желание отступить назад, чтобы не оказаться на пути двуглавого тарана, и, срывающимся на каждом слове голосом, спросил:
– Это она? Моя Ливин?
– Похожа по описаниям, к тому же тихая и скромная, видно, что в городе недавно, – признала хозяйка дома.
– Могу ли я надеяться…
– Да тут она, тут, с утра никуда не выходила!
– Вы позволите пройти к ней?
– Чего ж не позволить! – понимающе улыбнулась Леена. – Проходите, конечно. От входа направо, видите, отдельный коридор? Я нарочно наняла работников, чтобы выгородить несколько комнат: мало ли, людям тишина понадобится? А тревожить гостей грешно.
– Ах, какая вы заботливая хозяюшка! В наши дни редко найдешь столь понимающую женщину! Пожалуй, я всем своим знакомым расскажу, где в Нэйвосе можно обзавестись жильем и покоем.
– Уж расскажите, сделайте милость! А я в лучшем виде все сделаю. И будут гости жить у меня, как за пазухой!
Я сглотнул, живо представив себе упомянутую «пазуху» во всех подробностях, благо пышные груди колыхались прямо перед глазами.
– Все, не могу более откладывать миг долгожданной встречи! Благодарствую за помощь, хозяюшка, и лечу на крыльях любви к моей ненаглядной Ливин!
По лицу Леены пробежала невесомая тень.
– Только не подумайте, что я сплетница какая, но вижу: человек вы честный и хороший, потому негоже скрывать…
– О чем вы, hevary?
Она поерзала полными плечами под пуховой шалью.
– Да и невеста ваша с виду девушка чистая и правильная, вот только…
– Хозяюшка! – Я взял пухлые ладошки в свои и доверительно сжал. – Такая женщина, как вы не может желать никому дурного. Говорите, что вас томит, не медлите!
М-да, нужно было тщательнее выбирать выражения: на слове «томит», Леена игриво повела глазами, но все же опомнилась и, понижая тон голоса, сообщила:
– Не буду утверждать, но… Есть у вашей невесты дружок. 
– Как такое возможно? Она же никого в городе не знает и…
– Знает или нет, вам виднее. Да только приходил к ней мужчина. Ночью. Третьего дня. Видный, плечистый, только одет уж больно легко, да за одежкой не следит: сама видела на локте дырищу, когда он дверь открывал. И на коленях тоже.
По волоскам на шее скользнуло холодное дыхание зимы. И как только пробралось под шарф?
– Дырища?
– Да, прямо как нарочно прорезанная, – охотно продолжила рассказ Леена. – Я, конечно, спрашивать ничего не стала, так и осталась стоять у стеночки в тени. А надо было?
Если то, о чем я думаю, правда, хозяйке крупно повезло: осталась в живых после встречи с убийцей.
– Нет, ну что вы! Мало ли, зачем он приходил? Может, по делу или за помощью…
– И верно! Только сейчас поняла, когда вы надоумили… Он, должно быть, одежку чинить и приходил: уж больно ловко ваша невеста шьет да вышивает! Я и сама, признаться, по молодости знатной швеей была, но с Ливин не сравнилась бы. Вы уж не серчайте, она как раз шитьем и обещалась за постой расплатиться: рубашек тройку уже закончила, а сейчас скатерть новую шелком расшивает. Любо-дорого посмотреть, как работает!
– С чего же мне сердиться, хозяюшка? Ну да ладно, я все же пойду, хоть пару слов невесте скажу. Можно?
– Идите, идите! – махнула рукой Леена. – Она, поди, заждалась уже: все у окна сидит, да вздыхает…
Пышногрудая хозяйка дома лепетала еще что-то, в надежде сгладить впечатление от сдуру сорвавшегося с языка поклепа, а я уже шел по коридору к последней двери, за которой… Меня ждали.
Нет, не имею в виду Ливин. Хотя и она, наверняка, предполагала мое появление. Меня ждало другое. Открытие. Приятное? Или наоборот? Что мог делать убийца в гостях у моей невесты? Она – наниматель? Смешно! Если верить словам вьера, услуги «белошвеек» стоят столько, что по карману только принцам крови, имперскому казначею или, на худой конец, старшинам Подворий. Хотя последние, возможно, состоятельнее и первых, и второго.
У Ливин не могло оказаться достаточно денег для оплаты. Если только… Сэйдисс? Закрома Заклинательницы обширны, и сундуки, стоящие в них, доверху набиты золотыми монетами. Но представить, что она ссудила девушку… Бред. При себе у селянки не было много вещей, а под расписку ни один монетный дом не выдаст столь крупную сумму. Конечно, Ливин могла заплатить и собой, но в это мне не верится. Нет, я не слишком высокого мнения о порядочности девушки, которую впервые увидел ювеку назад! Просто она не похожа на желанный приз за риск. Даже для меня не похожа. Остается лишь одна правдоподобная версия: убийца – ее старый знакомый или родич, потому и не отказал в услуге. Хорошо, буду держаться именно этой мысли. Для спокойствия и уверенности. Пока не расспрошу.
Дверь повернулась на петлях легко, без малейшего скрипа, открывая взгляду небольшую, простенько, но уютно убранную комнату. Занавеси на окошке раздвинуты, чтобы урвать каждую горсточку короткого зимнего дня. Кресло с жесткой спинкой, рядом столик, на котором стоит раскрытая плетеная шкатулка с пестрым ворохом шелковых клубков. Обрывки нитей на полу – цветной пух, зацепившийся за ворсинки ковра. Тишина, в которую незаметно вплетается ровное дыхание…
Она сидит в кресле, боком к окну, свет падает слева, смягчая и растворяя своими лучами контуры. В сильных руках пяльцы с зажатым краем будущей скатерти, остальное полотно свободно стекает по коленям вышивальщицы вниз. Еще до того, как девушка поворачивает голову в мою сторону, я понимаю: это она. Ливин. Но мой взгляд помимо воли цепляется за размеренные движения пальцев, сжимающих иглу. Укол, нырок сквозь ткань за пределы видимости, возвращение, протискивание между нитями, взлет… Кажется, никакое событие не способно нарушить ритм движений. Даже то, что вышивальщица смотрит уже не на свою работу, а на человека, стоящего в дверном проеме.
Смотрит. Не прекращая танца иглы. Смотрит. Жадно, словно желает убедиться в полном соответствии моего теперешнего вида прежнему, четырехсуточной давности. Укол. Нырок. Новый взлет. Как будто игла – продолжение пальцев, и их хозяйке совсем не нужны глаза, чтобы быть уверенной: попадет в единственно назначенную точку. Воспоминания, неясные ощущения и клочки логических цепочек начинают в моем сознании бешеный танец, и я не могу придумать ничего лучшего, как вместо приветствия рассеянно изречь:
– Ты ловко управляешься с иглой.
Кисть руки замерла над пяльцами. В прозрачно-зеленых глазах что-то дрогнуло, как будто опустилась заслонка, отделяющая чувства от внешнего мира, и Ливин отвечает:
– Моя мать была белошвейкой. Мастерство я унаследовала от нее.
Ни одно слово не было выделено тоном из ряда остальных, но этого и не требовалось. Я услышал то, что должен был услышать, а она сказала то, о чем должна была сказать. Но сказанного показалось мне недостаточным:
– Полагаю, я имею право на объяснения.
Ливин положила вышивание на столик. Ладони накрыли одна другую, упокоившись на коленях, взгляд девушки уткнулся в перекрещенные пальцы.
– Если желаешь.
– О желании речи не идет.
Ее грудь приподнялась и снова опустилась. Ни волнения, ни испуга. Обреченная покорность, но вовсе не мне, а судьбе, вздумавшей открыть кости раньше времени.
– Моя мать была «белошвейкой». И ее мать. И мать ее матери… Все женщины в моем роду, сколько хватает памяти. Но до пяти лет я ничего не знала. Я жила, как самый обычный человек, и оставалась бы таковым, если бы… Не разразилась буря.
Ей было пять лет? Тогда знаю, какая буря имеется в виду. Та же самая, что навеки отрезала мне обратный путь в собственное тело. 
– Ветер выл за стенами дома, как стая голодных волков, и швырял на крышу тяжелые комья снега. Я и мои родители грелись у камина в спальне. Сначала мы услышали звук удара, потом сильный треск: что-то обрушилось на чердаке. Отец сказал, что пойдет и посмотрит, мама вышла сразу следом, а мне велела сидеть и ничего не бояться. Но совсем скоро после того, как они ушли, затрещало все вокруг, я не выдержала и побежала за родителями, чтобы увидеть…
Ливин сделала паузу, но не для нагнетания трагизма или чтобы отогнать в сторону нахлынувшую вместе с воспоминаниями боль, а словно стараясь правильнее подобрать слова для рассказа:
– Крышу проломило. Одна из балок не выдержала и сломалась. Упала прямо на то место, где стоял отец. Но мама… Мама оказалась быстрее. Она сбила отца с ног и закрыла собой, приняв всю тяжесть обрушившейся кровли. Только я не сразу поняла, что странное существо, ощетинившееся костяными наростами, женщина, которую я знала еще до своего появления на свет. 
Представляю зрелище. Бр-р-р-р! Маленькому ребенку не стоило бы видеть подобное. Вот только жизнь не страдает излишним великодушием, а может быть, попросту не умеет быть милосердной, за что мы несправедливо обвиняем ее в жестокости.
– Отец остался жив в ту ночь, но его разум помутился. За мной приглядывали соседи, пока я не смогла сама вести хозяйство. Одна в доме с безумцем, целыми днями смотрящим в темный угол и вздрагивающим от каждого шороха. Ему не становилось ни хуже, ни лучше… Я надеялась, отец дотянет до моего совершеннолетия, мне удастся выйти замуж и тогда станет легче. Но надежда не сбылась. В канун дня рождения, когда мне должно было исполниться двенадцать, началось… то самое . Помню, я проснулась ночью от странного ощущения: казалось, что мои пальцы размягчились и не способны ничего удержать. Я открыла глаза, взглянула на свои руки и… закричала. Потому что ощущения не солгали. А наутро порог нашего дома переступила прекрасная женщина, окруженная шлейфом горячего воздуха. Она спросила, хочу ли я узнать себя или предпочту оставаться в неведении? Я понимала, это очень важный вопрос, наверное, самый важный в моей жизни. Возможно, будь жива мама и не случись того, что случилось, я бы выбрала второе. Но из памяти не желала стираться ночь бури, сломавшей вместе с кровлей две жизни. Потому я ответила: хочу знать.
– К тебе пришла Сэйдисс, верно?
Ливин послушно подняла подбородок, став похожей на ученицу, отвечающую урок:
– Да. Она рассказала мне о моем роде, о «белошвейках», о даре, который вручен мне происхождением. А потом спросила еще раз: хочу ли я научиться управлять изменениями своего тела? Если не хочу, можно усыпить эту способность до конца жизни. Я думала очень долго. Дольше, чем способен двенадцатилетний ребенок. Наверное, больше суток сидела, забившись в угол, обхватив колени и сжавшись в комочек. Я боялась прикасаться к тайне, но образ матери, в минуту опасности спасшей жизнь своего супруга, стоял перед моими глазами. И я поклялась себе, что должна научиться. Чтобы, если потребуется, быть способной защитить дорогого мне человека. Или просто человека… Неважно. На следующий день началось мое обучение.
– Тобой занималась лично Сэйдисс?
– Да, только она. Мой род, как я поняла из коротких упоминаний, обязан своим появлением кому-то из предков повелительницы, потому она не доверяет опеку над ним непосвященным.
Ай-да матушка! Держит под рукой смертоноснейшее оружие из дозволенных законами, и никому ни слова! Любопытно, посвятили бы меня или нет? Скорее всего, Заклинательница оттягивала бы открытие тайны до последнего из возможных моментов, а если бы нашла достойного наследника семейных секретов, я так и жил бы, счастливый и обманутый.
– И сколько лет ты… училась?
– Три года. Потом настала пора закрепить полученные знания.
– Ты убивала?
– Да.
Она на удивление спокойно призналась, а я почувствовал неприятный привкус во рту. Подташнивает? Еще чего не хватало! Такое поведение пристало девицам, а не… Впрочем, как раз девица не испытывает на свой счет ни угрызений, ни сомнений, ни иных чувств.
Хочется спросить: «Многих?», но, пожалуй, отправлю этот вопрос погулять. Так далеко, как только получится. Какая мне разница? Для меня важнее совсем другое.
– Ты… Сэйдисс приставила тебя ко мне?
Ливин помедлила с ответом, заставляя передумать множество неприятных мыслей. Но действительность превзошла фантазию:
– Она предложила сделку. Я выхожу замуж и забочусь о счастье своего супруга, как обычная женщина. Взамен повелительница обещала никогда не требовать от меня… услуг.
Вот оно что. Я, наивный, полагал, что девушка желает устроить свою жизнь по корыстным, но вполне понятным собственным соображениям, а она исполняла приказ. В точности и строгости, как вымуштрованный солдат. Сказано: будешь женой, значит, будешь. Сказано: осчастливь супруга, значит, выбивайся из сил, чтобы угодить тупому самодуру. И только посмей ослушаться!
– С моей матушкой ты свела дружбу уже потом?
– Да.
Что ж, у тебя неплохо получилось: Каула в восторге от будущей невестки. А как довольна должна была быть Сейдисс, когда узнала об успехах своей подопечной… Браво! Хитрая змейка ходов продумана и исполнена выше всяческих похвал. Но женщины-стратеги не учли одной крохотной детали. Мужского упрямства. Моего упрямства.
– Но почему ты сбежала из дома? Не из-за поцелуя же!
Прозрачно-зеленые глаза спрятались под опущенными веками.
– Именно из-за него. Я почувствовала опасность, грозящую тебе. И поняла, что кроме меня никто не сможет ее устранить.
– Почувствовала?
– Гаккар. Его запах был на тебе еще раньше. А когда я увидела… У меня было очень мало времени.
– Поясни.
– Чтобы подготовиться к изменениям , необходимо несколько часов: только тогда можно будет уверенно управлять телом. Моя мать… ей некогда было готовиться. Она смогла измениться , но вынуждена была отдать ради этого больше, чем безопасно для жизни. А мне не было дозволено рисковать.
Действительно, уместен ли тут риск? Не справишься с заданием, по голове не погладят. А если жениха проглядишь, и вовсе… Отправят следом. В мир иной.
– Но зачем было нападать на патруль?
– Я не знала, что произошло. Тебя захватили и куда-то вели… Я должна была защитить.
Угу. Защитила. А то, что трое невинных… Скажем, почти невинных людей умерли – это чепуха, не стоящая воспоминаний?
– Когда ты попросил… ранить тебя, мне было страшно. Очень страшно. Я десятки раз поражала мишени, ни на волосок не отклоняясь от указанной отметки, но в ту ночь впервые подумала, что могу промахнуться. И испугалась.
– И все же попала в цель.
– Да. У меня не было выбора. Твой приказ повелительница поставила выше своих, и я должна была подчиниться.
– Любому приказу?
– Любому.
Она, второй раз за весь разговор, позволила мне заглянуть в прозрачную зелень глаз. Спокойную зелень взгляда, принадлежащего человеку жестких правил. 
– Значит, тебе было велено меня защищать? Что же ты не явилась позапрошлой ночью на пустырь?
– Я была там.
– И не вмешалась?
– Не было нужды.
– Неужели?
– Тот, кому послушны Звери Хаоса, вряд ли нуждается в чьей-либо помощи.
Горечь. Каждое слово пропитано горечью. Неужели…
Точно! Она мнила себя единственно возможной охраной и подмогой, и вдруг смогла убедиться, что мне не нужны чужие силы: достаточно своей. Более чем достаточно. Представляю, как это оскорбительно, отчетливо сознавая собственную мощь и гордясь возложенными обязанностями, получить от ворот поворот, пусть ненамеренный и не прямо в лицо, но от того и более обидный. Все-таки, одно дело, когда тебя тыкают мордочкой в твою никчемность, и совсем другое, когда бряцают оружием, не зная о твоем присутствии: ведь тогда нет игры перед публикой, нет стремления куражиться и красоваться – есть только скупая и немногословная необходимость. Да, именно так. Думаю, если бы я подозревал присутствие «белошвейки» где-то рядом, вел бы себя иначе. Возможно, даже позволил бы ей сделать первый ход, и неизвестно, чего больше испугались бы старшины: моей зверушки или костяных игл легендарного убийцы.
Мне очень хорошо знакомо чувство, волны которого плещутся в голосе Ливин. Я знаю, каково в один миг превратиться из властьпредержащего в пыль под ногами. Знаю, но не спешу утешать. Не спешу говорить: твоя помощь была очень важна для меня. Почему? Потому что на самом деле вмешательство девушки оказалось лишним. Подворья не напали бы на патруль. Если уж пробравшийся в лазарет наемник не рискнул выпустить ни одной стрелы, магической или арбалетной, по предполагаемой «засаде», сомнений не остается: в покойную управу меня доставили бы целым и невредимым. И самое занятное, все время нахождения там я оставался бы в безопасности. Наверное. Может быть.
Она действовала из лучших побуждений, исполняя приказ, но ее усилия оказались бессмысленны и напрасны. Все, что они натворили, это раскрыли мне тайну, которую Ливин, уверен, предпочла бы хранить до самой смерти. Как нелепо! Почему мы, стараясь сделать доброе дело, приносим себе и миру только вред? Зато, искренне отдаваясь злу, чувствуем настоящее удовлетворение? Несправедливо, верно? Но такова жизнь. Справившись с волнениями и не покинув мэнора, «белошвейка» добилась бы поставленной перед ней цели. Но получилось наоборот: именно стремление ускорить ход событий и устранить препятствия свело все уже имеющиеся достижения на нет…
О чем думает печальная молодая девушка, прячущая все чувства под маской спокойствия и терпеливо ожидающая развязки? Думает, что Сэйдисс выразит недовольство, узнав о постигшей ее посланницу неудаче. Думает, какую кару получит от повелительницы. Думает, что все было напрасно, и не стоило даже затевать глупую игру: следовало сразу и во всем признаться… Думает о многом. Но вряд ли хоть крупица ее мыслей сейчас отдана сожалениям о несостоявшемся соединении судеб. Впрочем, я тоже не переживаю. О чем жалеть? О чудовище, от которого волей случая легко и просто избавился? Не вижу мало-мальски весомой причины. Делить постель с женщиной, способной изменяться,  чтобы убивать? Хм. Безопаснее затащить под одеяло Хиса: уж с ним можно быть уверенным, что дурной сон не прорастет костяными иглами!
И все же… 
– И все же, я скажу: спасибо.
– За что?
Она, конечно же, понимает: не за пробитую грудь. Но других поводов благодарить не видит. Не может увидеть. А я смотрю с кочки повыше. Чуть-чуть. На полголовы.
– Спасибо за то, что перестала обманывать.
В самом деле, могла ведь отговориться, отшутиться, сделать невинное личико и наплести с три короба небылиц. А я бы поверил. С радостью поверил бы, потому что безопасная и ни к чему не обязывающая ложь приятнее убийственной правды. Но Ливин не сделала ни единой попытки уклониться от разговора. За что ей честь и хвала. Но это еще не все:
– И спасибо за то, что обманула.
Прозрачно-зеленые глаза растерянно округлились. Не понимает? Что ж, возможно. Но объяснять не буду. Стыдно. Не хочется признаваться в собственных грешках.
Я не считал себя завидным женихом. И наверное, не буду считать. Но игра Ливин, пусть целиком и полностью проведенная «из-под палки», согласно приказу и прочая, помогла мне обрести уверенность. Поверить в себя. Вернее, поверить, что и на мою долю богами отсыпаны те же милости, в которых находят утешение другие люди. Почувствовать, что могу быть желанным. Понять, что ничем не хуже любого жителя Нэйвоса, неважно, из Мраморного кольца или из бедных кварталов. За несколько дней я смог прожить целую жизнь, наполненную новым смыслом – как же можно не поблагодарить женщину, подарившую мне это чудо?
Но признаться… Не могу. Пока. Позже, наверное, отважусь, а сейчас не способен выбрать: засмеяться или со всей дури ударить кулаком в стену. Потому что в моей душе сошлись в поединке два упрямых противника…

Нить семнадцатая.

Извлечь выгоду
Можно из любой беды.
Заплатив сердцем.

Когда между собой сражаются радость и бешенство, еще полбеды. Но если поединщики равны силами, душе ничего не стоит треснуть и рассыпаться мелким крошевом мутных стеклянных осколков. Бешенство, потому что все снова решали и решили за меня. Радость, потому что теперь стало доподлинно известно: есть люди, готовые сделать для меня больше, чем того заслуживаю. В компании примерно таких мыслей и чувств я возвращался в мэнор. Хис предпочитал не попадаться на глаза, сопя где-то за спиной и лишь изредка забегая вперед, видимо, чтобы все же напоминать хозяину о своем существовании.
Ну матушки, ну затейницы! И одна хороша, и другая не отстает. Сэйдисс выпестовала послушную и полезную во всех отношениях невесту, а Каула охотно ухватилась за возможность осчастливить себя внуками: конечно, мое счастье тоже имелось в виду, но было вовсе не самым главным побудительным мотивом селянки. Я догадывался, что небезразличен обеим родительницам, но настолько… Даже горжусь собой. Немного. И каким из достоинств заслужил трепетную заботу? Разве, самим фактом пребывания на свете. Сэйдисс, скорее всего, до сих пор на меня дуется: как же, единственный сын, наследник и надежда улепетнул, бросив семейные обязанности на произвол судьбы. Дуется, и все-таки, любит. Не делая попыток сблизиться, правда, но причину холодности я знаю очень хорошо: моя первая матушка просто не умеет быть ласковой. Зато вторая переполнена теплом и нежностью, и все же ни на миг не забывает о собственной выгоде. Которая из двоих лучше? Не знаю. Мне милы обе. И пожалуй, если соединить их в одну, получится самая лучшая мать на свете, а значит, мне несказанно повезло. На самом деле. А с другой стороны…
Без предупреждения и объяснения подсовывать в жены любимому сыну существо, строго говоря, не вполне человеческое, мерзко. Вряд ли я повторил бы судьбу отца Ливин, потому что менее впечатлителен, хотя и обзаводиться седыми волосами на голове раньше срока не жажду. Но бесит не только и не столько происхождение нареченной супруги, а… Ее подневольное положение. Наверное, другой на моем месте мечтал бы заполучить послушную и услужливую жену, но я, как ни пытался себя уговаривать, ничего не получалось.
Даже хуже. Вспоминая свое поведение, понимаю и стыжусь: потянуло на дармовщинку, потому скоренько согласился с матушкиными уговорами и успокоился. Ливин, как казалось, испытывала примерно те же чувства, то бишь, и на ее счет у меня не возникало сомнений в простодушной корысти. А напрасно. Не следовало забывать: каждая мелочь в жизни дается не даром, а в обмен. На что? На труд. Иногда приходится руки приложить, а иногда мозоли натираются на душе. В часы особенно мрачных раздумий о жизни я додумался до того, что изменения в моей судьбе есть ни что иное, как кара богов за беспечно и бесцельно прожитую юность. Мол, не оказывал должного почтения всему, что имел с рождения, вот и отобрали. Насколько помню, культ Фарраса, бога равновесия, утверждает именно неизбежность платы за любое деяние, доброе или злое, умышленное или невольное. Надо бы сходить к его алтарю, уплатить служке монет, сколько не жалко, и помолиться в тишине и покое. Покаяться, испрашивая прощения. Плохая у меня память, дырявая, что ж поделаешь?
Хорошо, что все прояснилось. И плохо. Ливин наверняка уже попрощалась с надеждой быть избавленной от заказов на устранение неугодных Заклинательнице персон. Поговорить с Сэйдисс? Уломать выполнить обещание? Пожалуй, так и поступлю. Можно, конечно, сделать вид, будто ничего не случилось, и все будут довольны… Нет. Не все. Я не буду доволен. Жить в супружестве с женщиной, не испытывающей к тебе никаких чувств? Проще оставаться одному. Кроме того… Всякий раз при исполнении супружеского долга буду чувствовать себя насильником. Уже сейчас чувствую, вспоминая ее «нежности». Ведь Ливин подчинялась приказу, а не порывам души. И наверное, была весьма огорчена, что все попытки завершились провалом. Корила себя за неумелость… Тьфу.
Жаль девушку. Очень жаль. С собой проще: поругаюсь, напьюсь, забудусь и на следующее утро буду прежним. Почти. Хотя… Страдает ли она? Вдруг только рада, что все закончилось, и постылая работа отменена за ненадобностью? И такое возможно. Поэтому не стоит раньше времени предаваться жалости и сопереживанию: легко попасть впросак, ведь каждый из нас одно и то же событий видит по-своему, зачастую совершенно непохоже на остальных. И кажущееся мне печальным кого-то заставит рассмеяться, а кого-то – равнодушно пройти мимо. Да, торопиться не стоит. А если мне снова будут насильно вручать счастье…
Возьму непременно, встречу с распростертыми объятиями! Как в народе говорят? «Дают – бери. Бьют – беги». Вот и мне пора начать прислушиваться к мудрому гласу простого люда, уверенно, из века в век идущего от прошлого к будущему…
Невеселые выдались праздники. Остается попробовать поверить, что в ближайшее время судьба не подкинет мне подарочек в духе всех предыдущих событий… Нет. Поздно. Вера вильнула хвостом и предпочла остаться за поворотом – тем, который открыл мне обзор ограды мэнора и знакомой фигуры, подпирающей ворота.
Какие возникают в душе чувства, когда видишь человека, встреча с которым была жизненно необходима, но лишь вчера, а сегодня кости повернулись к небесам другими гранями, заново выставляя оценки за пройденный урок? Вот и я, опознав бледное лицо над воротником плаща, как принадлежащее выздоровевшему скорпу, все тридцать семь шагов к воротам думал: сразу расправиться с магом или заставить помучиться? Раздумья ни к какому итогу не привели, и было решено для начала разведать обстановку путем… Беседы, конечно же.
– Кого я вижу! Еще одна мелкая подлая душонка… С чем пожаловал?
Вообще-то, под словами «еще одна» я подразумевал «после меня самого», потому что мысли, посетившие мою голову по дороге домой, после безмолвного поворота и, строго говоря, бегства с поля боя, не отличались благородством и великодушием. Но скорп понял мое ехидство иначе, контратаковав вопросом:
– Ее высочество тревожилась?
Я улыбнулся, вытягивая губы в линию. Такая гримаса делает меня похожим на лягушку (или лягуха, если быть совсем уж точным) и вызывает у собеседника помимо стойкого отвращения сомнение в широте моих умственных горизонтов.
– С чего бы ей тревожиться? Подумаешь, единственный защитник сначала едва не помер, а потом бесследно исчез… Экая ерунда! Нет, по такому поводу тревожиться глупо.
Кэр сдвинул веки поближе друг к другу, всматриваясь в мое лицо. Что он хочет найти? Причину моей злости? Как бы не так! Не найдет, даже если будет очень стараться. Почему? Потому что искать не надо: причина на поверхности. Я сам.
– У нее все хорошо?
– Лучше не бывает: живет в тепле, в сытости, спит круглыми сутками… Не жизнь, мечта! А до столицы как-нибудь сама доберется, без провожатых. Сюда же одна сумела приехать? Сумела. И ничто не мешает ей…
– У меня было очень мало времени.
Ага, догадался, наконец!
– Так мало, что нельзя было кого-нибудь поставить в известность о своем возвращении в стан живых?
Скорп наполовину виновато, наполовину обвиняюще заявил:
– Я приходил к мэнору. Ждал около получаса, но никто не входил и не выходил за ограду. Дольше оставаться не мог. Как же мне надо было поступить?
– Ты что, маленький мальчик? Не входят, не выходят… Написал бы записку, да просунул в ворота!
– Если бы сумел к ним приблизиться.
М-да. Неувязочка. Но сдаваться не собираюсь:
– К камешку бы привязал, размахнулся посильнее и кинул. На дорожку.
– Камешек, говоришь? И где тут поблизости есть что-то похожее?
Вообще-то, нет. За исключением…
– Из мостовой мог выковырять. Знаешь, если есть желание, способ его удовлетворения всегда найдется.
– Из мостовой? – Он хмыкнул и наклонил голову в шутливом поклоне: – Ты меня разгромил. Вчистую.
– Еще и не приступал. Вот когда начну…
– Есть повод?
Я прогнал с лица дурацкую улыбку.
– Есть. Ты жалкий трус.
Скорп подобрался:
– Это оскорбление? Желаешь бросить вызов?
– Это правда. И вызывать тебя я никуда не собираюсь.
– Тогда объяснись.
– Непременно. Что ты сделал после того, как вернулся к осмысленной жизни?
– Пришел сюда, я ведь уже говорил.
– А после?
Кэр надоедливо сморщился:
– Исполнил свой долг, только и всего.
– Ты подписал смертный приговор двум людям. В этом состоит твой долг, да? В истреблении невиновных?
– Они не люди, – в голосе скорпа зашуршал лед. – Они чудови…
– Не чудовищнее тебя!
– Я остался в живых только потому, что…
– Потому что сестры честно и по доброй воле выполнили свою часть уговора. Вздумай они сбежать или отказаться, а они вполне могли так сделать… Не прошло бы и ювеки до твоих похорон.
– Но…
– Или ты решил, что гаккар пришел делиться с тобой противоядием после моей угрозы? Сам хоть понимаешь, насколько нелепо это звучит?
Кэр опустил ресницы, переводя взгляд с моего лица на притоптанный снег.
– Честно говоря, я тогда не думал о причинах. Дождался, пока женщины ушли, а потом…
– Побежал жаловаться в Анклав. Знаю.
Любопытство все-таки взяло верх над виноватым сожалением:
– Но откуда?
– Оттуда! Я столкнулся с судьей, отряженным для разбирательства, вынесения окончательного решения и приведения приговора в исполнение.
– Хочешь сказать…
– Да, с Заклинателем.
– И…
– И очень недоволен твоим поведением. Ты сам виноват в атаке гаккара: надо было тихо и спокойно зайти, а не разворачивать на ходу сети заклинаний.
Скорп быстро нашел оправдание:
– Зов принцессы был слишком сильным и испуганным.
– Из той комнаты присутствующим все равно некуда было деться: ты мог принять меры по спасению ее высочества на выходе, а не врываясь, неизвестно куда, и не попадая навстречу опасному противнику. Думать надо! Головой.
– То-то ты много думаешь!
– Много, представь себе. В конце концов, если бы не мои думы, тебя не удалось бы вылечить.
– Кстати, я благодарен.
Смотрю в темные глаза, боясь заметить в них даже крохотную искорку насмешки. И не замечаю.
– Ладно, неважно.
– Важно, – поправляют меня. – Даже наставник, заменивший мне отца, не сделал бы для меня столько.
Давлю в себе смешок. Конечно, не сделал бы! Не представляю мага в здравом уме, согласившегося на переговоры с гаккаром. Именно поэтому хоть и виню скорпа, но не слишком искренне: он, и в самом деле, не мог ждать. Знать, что по земле ходит существо, несущее немедленную гибель твоим сородичам, и медлить вместо того, чтобы стараться отвести угрозу… Нет, Кэр поступил совершенно правильно. Со своей точки зрения и с точки зрения принцессы, нуждающейся в опеке и охране, а двух причин разной природы происхождения достаточно для оправдания. Даже в моих глазах.
К тому же, он все равно не заставил бы себя примириться с гаккаром. Просто-напросто потому, что не пожелал бы знакомиться поближе. Отправлять на смерть легко лишь тех, кого даже в лицо не знаешь: уж историй, подтверждающих сию нехитрую истину, я в свое время наслушался! Сотни простых солдат пехотных полков собственными трупами мостили гати Болотной войны. А вот командиры Черных егерей считали каждого человека из невеликого числа своих подчиненных бесценным сокровищем. Наверное, именно благодаря сей скаредности война была выиграна с меньшими потерями, чем рассматривали в своих планах маршалы империи.
– Ну я-то тебе не отец, с меня и спрос другой.
Скорп улыбнулся:
– Это верно. Но я благодарен не только за себя.
– Вспомнил о принцессе? Вовремя. С ней надо…
– Что-то делать?
– Работать! Причем, не покладая рук. У Империи осталось меньше двух лет спокойной жизни: потом девочка войдет в силу, и начнется такое…
Кэр оживленно подался вперед:
– Какое?
– Нехорошее.
– Разве ничего нельзя предпринять?
– В смысле?
Он задумчиво куснул губу.
– Я слышал, что Заклинатели умеют подавлять наследственные пороки или вовсе излечивать их. Вполне возможно, удастся приглушить и зов крови.
Я передернул плечами. Если бы все было так просто, как мнится не-Заклинателям…
– Нет.
– Невозможно? Уверен?
Ага, значит мне, как самому приближенному к детям Хаоса, дается право диктовать условия? Замечательно!
– Возможно. Но мы не станем вмешиваться в кровь принцессы.
– Почему? Благо Империи важнее…
– Блага ребенка, чьи родители не оказались осторожными в нужный момент? Брось! Ни одна чаша весов не перевесит другую. 
Кэр упрямо дернул подбородком:
– Ты сам-то понимаешь, о чем говоришь? Если принцесса принадлежит к одаренным, мало того, к Заклинателям, она не сможет принять корону. Никаким чудом не сможет. Единственный выход – обратиться к мастерам, которые заставят ее дар уснуть и не позволят просыпаться. Понимаешь? Единственный! Иначе… Принцессе придется отказаться от трона. Но если это произойдет, возникнет вопрос: почему? И чтобы никто не смел сомневаться или строить опасные предположения, понадобится… Догадываешься, что?
Пожимаю плечами:
– Скоропостижная и, разумеется, случайная гибель наследницы. Полагаю, ее осуществление будет возложено на тебя.
Темные глаза Кэра полыхнули болью.
– Да, на меня. А я не хочу, понимаешь? НЕ ХОЧУ!
– Или не можешь?
Он непонимающе нахмурился:
– Какая разница?
– Огромная. Мочь, значит, иметь телесные силы для свершения того или иного действа. Хотеть, значит, добавлять к ним силы душевные. Так, можешь?
Прежде, чем ответить, скорп трусливо перевел взгляд на ограду мэнора, находящегося через улицу напротив.
– Могу.
– Уверен?
– Чего ты добиваешься?
– Я? – смахиваю с засова калитки пух свежего снега. – Ничего. Ровным счетом.
– Тогда к чему все вопросы?
– К тому. Нельзя насильно лишать человека чего бы то ни было. Дар – часть принцессы, часть, без которой Сари перестанет быть собой. Да, она не понимала, чем обладает, пока я не взял на себя труд объяснений. Возможно, только я и виноват, но… Поверь: девочка все равно осознала бы свою силу. Не хочу даже думать, какие последствия вызвало бы это «осознание». Не знаю, как обстоят дела у магов, а дар Заклинателя подвластен только самому себе: ничто извне не способно унять бурю, родившуюся внутри души и через тело нашедшую выход во внешний мир. 
Кэр снова смотрит на меня. Смотрит недоверчиво и настороженно.
– Тебе-то откуда известно, что и как?
– Почему мне не должно быть известно?
– Потому что слуг редко допускают к хозяйским секретам.
Действительно. Я не могу знать. Но я знаю. Как объяснить эту странность магу? И нужно ли объяснять? Боюсь, он все равно не поверит в мою историю. Потому что не сможет вообразить. Может быть, позже? А скорее, никогда.
– Неважно, из каких источников пришли мои знания. Они верны, и это все, что могу сказать. Если бы принцесса не узнала главной подробности своего происхождения, Империю ожидали бы потрясения. Правда, они так и так состоятся. Наверное. Может быть.
– Потрясения? Конечно, состоятся! – подхватил скорп. – Если дар ее высочества проявит себя!
Нет, ну какой тупой парень… Не желает чуточку раскинуть мозгами. А может, ему просто нечем раскидывать? Свидание с гаккаром подкосило и без того натруженный разум?
– Настаиваешь на вмешательстве? Хорошо. Представь, оно произойдет. Принцесса станет почти обычным человеком. Почему «почти»? Потому что воспоминания о даре останутся. Скажешь, следует и память девочке подчистить? Не-а, не выйдет: дар – не осознанное ощущение, существующее само по себе и сохраняющееся воспоминаниями в каждой пяди тела. К тому же, если пытаться чистить страницы памяти, обязательно сотрешь лишку. И возможно, именно ту, которая важнее прочих… Ну да ладно, допустим, и сие удастся с грехом пополам. Но принцесса будет искалечена, словно ей отрезали руку-ногу или выбили глаз. Ты желаешь своей госпоже болезненного и несчастного будущего? 
– Почему несчастного? Она ведь не будет помнить о…
– Ты плохо слушаешь. Помнить – нет, не будет. А вот ощущать – да. Каждую минуту существования. Думаешь, мучиться, не понимая, из-за чего, лучше? Наоборот: зная, чего лишен, можно уговорить себя смириться. Но не зная… Все равно, что сражаться с невидимым противником. Именно этого ты желаешь принцессе? Всю жизнь вести борьбу неизвестно с кем и ради чего? 
От восхода в закат, через бурный океан ненужных побед и непрожитых лет…  Почему у меня в голове вдруг всплыли строки незаконченного перевода? Потому, что я увидел смысл песни с другой стороны? Которой по счету? Эльфийка показала мне одну. Встреча с Ливин подарила другую. Теперь вот принцесса и ее судьба… Третья сторона? Возможно ли такое?
Скорп качнул головой, еще не соглашаясь, но уже не протестуя:
– И что же, по-твоему, делать?
– У меня есть идея. Но сейчас, если не возражаешь, мне нужно идти. Кое-что закончить.
– Что-то важное?
– Как знать? Мне кажется, да. Ты только посмеешься, если узнаешь… Я скажу принцессе, что с тобой все хорошо. Может, позвать ее? Поболтаетесь, поболтаете?
Кэр улыбнулся:
– Пожалуй, нет. Предпочту подумать в одиночестве. Над твоими словами.
– А чего над ними-то думать? Думай над своим решением, только и всего!

***

На стук входной двери из кухни выглянула Каула: как раз, чтобы получить непререкаемое распоряжение.
– Меня нет! И не будет! – Рявкнул я, бросая в угол куртку и стаскивая с ног сапоги, но удивления в глазах матушки оказалось слишком много, и пришлось уточнить: – До вечера. Самое позднее, до утра.
– И ужинать не будешь?
В ответ неопределенно взмахиваю рукой и спешу пройти в свою комнату. Плюхаюсь в кресло и разгребаю ворох бумажных листов на столе.
Вот оно! То, чего так долго ждал. Вдохновение. А точнее, закономерный превращение обрывочных мыслей и чувств в горсточку слов. Мало, скажете? Больше и не нужно! Зеркало сознания начинает кружиться, поворачиваясь то одной, то другой гранью, меняя маски отражений, границы образов смягчаются, меркнут, вовсе исчезают, пока не остается…

От восхода в закат, через бурный океан
Ненужных побед и непрожитых лет 
Я спешила назад, в город незаживших ран, 
Из тени выбираясь на свет. 

Она вернулась. В самом деле, вернулась. Пришла, не побоявшись снова ощутить прежнюю боль. И что нашла в давно покинутом месте?

Все как прежде: пыль и запустенье легковесных обещаний. 
Я вернулась. Я пришла на зов. Но разве ты меня звал? 

Мечты не сбылись. Надежды не осуществились. Двери душ оказались прочно заперты на замки и засовы. Делать… Но что? Верить? Как это трудно! Пока еще есть силы, но разве они вечны?

Город грёз. Крылья мертвых слов. 
Закрытые двери. Забитые щели.  
И мир – полосами… 
Город слёз. Детство прочь ушло. 
Я пробую верить, пока сердце тлеет,  
Но не угасает… 

Рано или поздно все выясняется, тайны открываются, ложь становится очевидной, словно солнце, карабкающееся по небу все выше и выше, своими лучами рассеивает серую пелену обмана. Вслед за зимой приходит весна, пробуждающая мир к жизни. Но человеку не хватает только лишь солнца и тепла, чтобы жить. Необходимо еще кое-что, сущая мелочь…

По небесной тропе поднимается рассвет, 
Разгоняя туман недомолвок и лжи, 
Высыхает капель на проснувшейся листве. 
Но где найти желание жить? 

Путь был долгим, и все же закончился. Цель была определена в точности, без разночтений и условностей. Цель достигнута, но… Победа это или поражение? Они так похожи друг на друга…

Ты назначил встречу, я примчалась, без сомнений и раздумий. 
Время, место – все совпало, только… Ты меня не узнал. 

Мы живем, пока надеемся. На глупость, на ерунду, на наивное и нелепое чудо? Неважно. Хватит ли нашей надежде сил, чтобы растопить лед зимы в сердце, чтобы дождаться весны? Время не желает стоять на месте, по крупинкам откалывая и унося прочь частички острова, зовущегося человеческой жизнью. Мы все время платим и платим, но долги только растут…

Город грёз. Жаркая волна 
Последней надежды меня обжигает,  
Но лед не растает… 
Город слёз. Скольким я должна? 
Не рядом, не между. А дни убегают  
Невидимой стаей… 

Только в ночной тишине, когда из высокой черноты на нас смотрят прищуренные глаза-звезды сестер, променявших счастье небесное на счастье земное, только тогда мы находим в себе силы забыть о совершенных ошибках и глупых мечтах. Мы остаемся наедине сами с собой, одинокими кострами на разных берегах. Но что мешает языкам пламени слиться вместе? Что мешает нашим теням танцевать один танец на двоих?

До утра прогоняю прочь 
С увядшей весною грехи и моленья,  
Мечты и сомненья… 
Два костра раздвигают ночь: 
Останься со мною еще на мгновенье,  
Пускай – только тенью… 

Ф-фух! Устало кладу голову на подушку сложенных на столе рук. Жаль, что Ливин не услышит эту песню. А впрочем, и к лучшему, потому что… Из нас двоих настоящее чудовище вовсе не «белошвейка», а я. Беспринципное, бесцеремонное, бессовестное чудовище: пользуюсь чужим горем для собственного удовольствия. Хотя, какое уж тут удовольствие, мучительно перебирать в уме разрозненные образы, дожидаясь благословенного момента, который заставит хаос мыслей принять стройную форму слов? Никакого. И все же, стыдно. Если бы не признание несостоявшейся невесты, думаю, возился бы над переводом не одну ювеку. Следовательно, в моих успехах есть заслуга Ливин, и немалая. А я, неблагодарный…
Ладно, последний шаг: надо все же совместить слова с музыкой и убедиться, что ритм соблюден. С сожалением покидаю кресло, шарю в ящике стола в поисках прикормки для пьюпов, выуживаю несколько катышков. Старые, конечно, засохшие, но сгодятся и они. Так, теперь найдем на полке стенного шкафа сосуд с кожаным мешочком, который извлекает из себя звуки той самой мелодии. Жри, зараза!
Корм оказывается поглощен в один присест: наверное, пьюп основательно проголодался, и мои уши тут же глохнут от пронзительных повизгиваний, больше похожих не на человеческую песню, а на весенний кошачий концерт. М-да, надо было найти еду посвежее. Впрочем, мне важен ритм, а не благозвучие, и вот в ритм-то я как раз попадаю… Вернее, стихи попадают.
Надрывное музицирование могло бы разбудить мертвеца, а не только оповестить весь дом о моих занятиях, поэтому ничего удивительного в явлении эльфийки не было и быть не могло: когда я вернулся к столу, потирая наиболее пострадавшее ухо, она уже обосновалась в кресле у двери, всем своим видом являя сдержанное любопытство.
– Простите, если потревожил ваш покой, hevary.
– О, не стоит извинений. Напротив, звуки знакомой музыки позволили мне предположить, что…
– Я закончил.
– В самом деле? – Лиловые складки очередного великолепного наряда колыхнулись. – Позволите взглянуть?
– Разумеется.
Я вручил исписанные листки эльфийке, а сам присел на угол стола, ожидая приговора. Стихи получились, но, как и всякий раз, заканчивая работу, перестаю чувствовать их своими, словно, попав на бумагу, строчки обретают собственную жизнь и становятся совершенно независимыми, свободными от прошлого и открытыми только для будущего. Странное и болезненное ощущение, но оно не спрашивает моего желания, не дожидается позволения, а просто приходит и отнимает творение у творца. Отнимает с благой целью, несомненно, но не стесняется причинять боль, разрывая стежки невидимых швов одним уверенным движением…
По прошествии пяти минут, по моему опыту, вполне достаточных для составления того или иного впечатления, интересуюсь:
– Что скажете?
Эльфийка поднимает на меня взгляд, но в сливово-черной глубине глаз я замечаю только чувство, более всего похожее на замешательство.
– Если плохо, так и говорите. Только не кривите душой!
– Не кривить… душой?
Она, чуть запнувшись, переспрашивает, а потом начинает звонко и заливисто смеяться, обмахивая себя сложенными бумажными листами.
– Душой… надо же… люди придумывают такие забавности…
Терпеливо наблюдаю за приступом веселья. А что еще делать? Я должен услышать ее решение по поводу своих трудов. Чтобы знать, к чему готовиться.
Отсмеявшись, эльфийка встала из кресла и подошла ко мне, но листки возвращать и не подумала.
– Итак?
– Вы хотите знать правду?
– Я хочу знать ваше мнение.
– Оно вам необходимо?
– Скорее, его изложение вслух больше необходимо вам. Но и я не откажусь послушать.
Она улыбнулась, довольно смежая веки.
– Наверное, так и есть… Хорошо, я скажу. Ваш перевод…
– Ужасен?
– Нет.
– Отвратителен?
– Опять не угадали.
– Чудовищен?
Эльфийка удивленно расширила глаза:
– Почему вы видите только дурное в плодах своего труда?
– Потому что они выросли на дурной почве.
– Вот как? – Полукружья изящных бровей слегка изменили свой наклон. – Но насколько мне известно, чтобы получить урожай, в землю нужно внести много всего. И не слишком приятно пахнущего, в том числе. Так и дурные помыслы, с течением времени вполне способны превратиться в нечто полезное.
– Когда перегниют, хотите сказать?
Новый всплеск смеха, колокольчиками отразившегося от стен комнаты.
– Да, именно так! Вот почему я и обратилась к вам: вы, люди, способны самыми простыми словами рассказать то, о чем возвышенно страдают наши поэты.
– Разве это хорошо? Стихи и должны быть… не от мира сего. Тогда они покоряют слух и воображение. А то, что я зарифмовал, уж извините… Просто поделка. Сработанная наспех и, возможно, излишне неряшливо.
– Мастер не умеет трудиться в полсилы, и даже самая незначительная вещь, вышедшая из его рук, все равно напитана нежностью и болью его сердца, – возразила эльфийка.
– Я вовсе не мастер, hevary. И никогда им не стану, потому что… Слишком ленив и рассеян. Признаться, сейчас меня вовсе не интересуют стихи. Просто так совпало. Пришло настроение и… Получилось. Кое-что.
– Получилось прекрасно.
– Думаете?
– Да. Особенно, последние строки. «Останься со мною еще на мгновенье, пускай – только тенью…» – напела она, даже не глядя на листок. – Это ведь уже ваша просьба?
– Что вы имеете в виду?
– Только то, о чем говорю. Вы, в самом деле, готовы сделать шаг на тропу, возвращение с которой невозможно?
Шаг? Тропа? Не понимаю ни слова.
– Возвращение откуда?
– Предложение, сделанное под пологом ночи, нерушимо, особенно, когда в небесах гаснут все звезды, потому что можно пойти против воли богов, но предавать свои клятвы, значит, убивать самого себя.
– Я не понимаю, hevary. Предложение? Какое? Кому?
Эльфийка усмехнулась:
– Кому – не стану гадать, вам виднее. А вот какое… Вы, конечно, не могли знать. У моего народа есть старинный обычай: в темную ювеку лета или зимы обмениваться клятвами истинной любви.
– Истинной? В чем же она состоит?
– Влюбленные ищут друг друга в ночи по кострам, горящим в душе у каждого. Но разжечь такой огонь непросто, потому что пищей для него должно стать все то, что мешает соединять судьбы. Зависть, ревность, сомнение, злоба, желание быть счастливым за счет другого, жалость к самому себе, корысть и боязнь ошибиться… Их много, поленьев, годных для сжигания. Но пока последнее не будет охвачено огнем, в черноте беззвездной ночи не разгорится костер, видимый только тому, кто также сумел избавиться от груза чувств, мешающих обретению счастья.
– И… влюбленные находят друг друга?
Утвердительный кивок.
– Конечно, находят. И вовсе не обязательно даже дожидаться ночи: такие костры прекрасно видны в любое время суток. Но я отвлеклась… Теперь вы поняли, почему я считаю ваш перевод удавшимся? Вы не имели представления о нашем обычае, но предельно точно описали его суть. Основываясь лишь на собственных ощущениях. Если это не мастерство, что же тогда заслуживает им называться?
Мастерство… Я всегда перевожу стихи наобум. Прислушиваясь большей частью к своему настроению, а не к дословной расшифровке рун. И не могу понять, как мне удается угадывать смысл, вложенный совершенно чужой душой. Как, в самом деле?
– Но ведь вы смеялись.
– Разве?
– Когда я просил вас не кривить душой, оценивая…
– Ах, это! – Лицо эльфийки осветилось счастливой улыбкой. – Да, мне было забавно применить человеческую поговорку к эльфам. Очень забавно!
– Почему?
Она свернула листки бумаги и полученной трубочкой ткнула мне в грудь.
– Потому что у каждого из нас две души.
А я считал, что разучился удивляться.
– Две… души? Такое возможно?
– Разумеется. Скажу больше: так и должно быть. Ведь ребенок всегда рождается от союза двух душ и двух тел, так почему он должен быть чем-то обделен?
– Но…
– Понимаю, на первый взгляд это кажется очень сложным. Но попробуйте задуматься: в каждом есть частичка женского и частичка мужского, не может не быть! Однако тело неспособно вечно колебаться между выбором той или другой стороны, иначе оно попросту разорвется пополам, поэтому весь труд выпал на долю души. У вас, людей, все происходит точно так же, только вы давным-давно отказались от возможности пользоваться двумя душами, и одна из них, даруемых при рождении, обязательно должна вас покинуть. Но как можно решить, какая из них лучше, если они созданы для совместного владения телом? Да, одну вы прогоняете прочь, обедняя свою жизнь и считая, что оставшейся будет довольно. Возможно, вы правы: несколько десятков лет можно прожить и с одним глазом. Но видеть все краски мира… Разве это не заманчиво? К тому же, вы не всегда лишаетесь той из душ, которая наиболее подходит телу, вот тогда и появляются робкие мальчики и воинственные девочки… Равновесие надежнее неравенства. Но если нет равновесия духа и тела внутри, то и снаружи вечно возникают смещения то в одну, то в другую сторону. Вечные волны на поверхности океана мира. И любая из них может вызвать бурю, способную уничтожить все живое.
Вот ведь как бывает… Значит, в душе каждого эльфа легко и мирно уживаются мужчина и женщина, две равные части единого целого. Действительно, заманчиво. Понимать своего собеседника, как самого себя, независимо от пола. Должно быть, и…
– Эльфийская любовь, наверное, очень крепка?
Лиловый взгляд нежно мутнеет.
– Пожалуй. Ведь нет никакой разницы, кого ты любишь, потому что можешь смотреть на него двумя парами глаз. Глазами двух душ.
А мы-то, когда узнали, что среди эльфов нередки однополые брачные союзы, брезгливо морщились и поносили инородцев, на чем свет стоит. Глупцы. В самом деле, разницы нет. Важна только любовь, приносящая счастье двоим. Только любовь.
– Собственно, раньше люди знали, но шло время, искажающее память слов и… Теперь вы называете нас эльфами. А в самом начале звали al-a-ffah. Двуединые.
Воистину, настоящие чудеса незаметны и находятся под самым боком, но не спешат заявлять о себе! Рядом со мной стоит существо, свободное в выборе, кем проснуться утром: мужчиной или женщиной. Пусть, только в душе, но это и правильно: излишняя свобода тела – не что иное, как хаос, а колебания материи рано или поздно разрушают даже самые прочные вещи. Хм… Так вот, на чем основана эльфийская магия: вторая душа, находясь вне тела, и создает тот самый поток, сливающий свои струи с чужими. Человеческие кудесники ограничены в своих возможностях, поскольку мужское сознание никогда не сможет услышать музыку тайных струн женского, и наоборот, следовательно, подобный способ влияния для людей осуществим только между лицами одного пола, и то вряд ли… Нет, воевать с эльфами нельзя: истребим себя сами, а «двуединые» были и будут существовать, искренне жалея тех, кто не понял и не принял дар обладания двумя душами. Тех, кто добровольно отказался от сокровищ мира.
– Но признаться, именно поэтому я и прибыла в Нэйвос.
– Поэтому?
– Ваши переводы заставляют предположить, что…
– Нет.
Эльфийка сочувствующе переспрашивает:
– Нет?
– Со мной произошло совсем противоположное. В юности… Я очень тяжело заболел, едва не умер и с трудом удержал единственную душу, которой владел. Так что у меня, скорее, есть пустое пространство между телом и душой, по которому проносится ветер…
– Теней чужих душ. Он задевает, обвевает теплом или заставляет стынуть от горя. Да, это все объясняет. И каждый ваш труд, наверняка, приносит вам боль… Простите, что из любопытства заставила вас впустить в себя не самые радостные чувства.
Она извиняется? Да. И делает это весьма серьезно.
– Ваша вина ничтожна, hevary, если вообще имеется. Чувства… пришли из другого источника.
– Понимаю. Та девушка, что жила в вашем доме… Вы писали о ней?
Остервенело тру переносицу. Признаться? А зачем? Вряд ли эльфийка поймет, если уж сам себя не понимаю. Как ни стараюсь, не могу понять. Любовь… Ее нет. Вообще ничего нет. Чем больше думаю, тем яснее осознаю: вздумай я даже простить и испросить прощение у Ливин, правом на продолжение отношений уже не обладаю. Упустил время. Надо было сразу же растрогаться, прослезиться, сдавить девушку в объятиях и… Претворить в жизнь прочие глупости, полагающиеся в таком случае. Правда, солгал бы стократ, но иногда не следует пренебрегать и обманом, чтобы добиться своего. Беда в том, что мне не хотелось ничего добиваться! Я злился, восхищался, ненавидел и боготворил, но не пытался сделать и шага хоть в каком-то направлении. Стоял столбом, тупо глядя на проползающие мимо события. Трусил? Наверное. Может быть. Просто никак не мог произвести расчет. Не мог подобрать цифры и составить нужную формулу. А теперь действовать поздно. И лучше Ливин никогда не слышать той песни…
– Не имеет значения.
– А я вижу, что имеет.
Эльфийка укоризненно вздохнула и направилась к двери. Но кажется, мы оба кое-что забыли.
– Вы обещали принять решение, hevary.
Она оборачивается.
– Какое?
– Относительно меня. Рассказав сначала о сути своей магии, а теперь и о двуединстве… Не боитесь, что я окажусь не в меру болтлив?
Лиловые глаза смешливо щурятся:
– Заставить вас поведать доверенную тайну всему миру способна только жгучая обида. А вы не кажетесь человеком, не умеющим справляться со своими чувствами, если уж щедро позволяете чужим уносить капельки вашей жизни.
Верно, позволяю. Особой радости при этом не испытываю, но и не захлопываю двери перед очередным странником. Наверное, потому, что если он явился на мой порог, значит, ему требовалось прийти. Требовалось больше жизни и прочих сокровищ. Как же можно отказать просящему?
Нельзя. А если учесть, что ко мне приходят с нуждами не только бестелесные странники… Где адреса, любезно раздобытые Кайреном?

Нить восемнадцатая.

Как расставаться
Со старыми бедами?
Делать шаг к новым.

Ортисы всегда раскиданы на картах далеко друг от друга. По очень простой причине: они, как правило, располагаются не на одном и том же русле Потока, а на разных, а эти самые русла по любой местности зачастую проходят хоть и причудливо, но не сближаясь более, чем на полмили, и Нэйвос не исключение. Как бы ни хотели одаренные образовать внутри городских стен свой собственный, скажем, квартал, особенности магии не позволяют, заставляя кудесников селиться там, где получится, а не кучковаться. С другой стороны, для обычных людей так безопаснее: если лавки магов (а соответственно, и места обитания) разделены хотя бы парой улиц, вероятность сговора и совместных действий во вред горожанам становится меньше. Совсем, разумеется, не исчезает, но иллюзия защищенности тоже имеет свои преимущества.
Ортис со-Ренн располагался вне стен Мраморного кольца, но очень близко, почти упираясь в них, стало быть, семья Таббера обладала влиянием, если сумела обустроиться в таком завидном месте: заселение этих кварталов происходило очень давно, а магов тогда пускали в город за приличную мзду, либо под будущие услуги. Дом старых традиций, с узкими невысокими окнами, удобными для обороны, а не для пропускания дневного света в комнаты: должно быть, дядюшка Таббера изрядно тратится на свечи. Крыльцо выходит не прямо на улицу, а в крошечный садик, стало быть, все же перестраивали в соответствии с последними веяниями придворных предпочтений, диктующими «слияние с природой». Не всегда результат такого слияния выглядит должным образом, но не запрещать же людям стремиться к совершенству? Правда, насколько знаю, в богатых кварталах тщательно следят за соответствием форм, и соседи вынуждены учитывать мнения друг друга, а также городской управы на счет красоты владений. Хорошо мне в Келлосе: твори, что хочешь, только за ограду не выноси…
Витое бронзовое кольцо на двери. Постучим? Непременно! Тук-тук-тук, хозяева, гостей ждете? Видимо, да, потому что почти сразу же по затихании гулкого эха последнего удара дверь распахивается, являя моему взору… Нет, на служанку девица не походила ни в коем разе. Платье строгого покроя, с высоким воротником плотного кружева, застегнутым под самое горло: прямолинейный чехол из тяжелого сукна ни подчеркивает, ни скрывает фигуру, а скорее существует отдельно от нее. Темно-пунцовый цвет наряда, дополненного массивной золотой (а может, всего лишь золоченой) цепью с медальоном, повествующим о принадлежности девицы к роду магиков, плохо сочетался со смуглой кожей и жесткими черными волосами, по виду норовящими вырваться из плена лент и шпилек. Скажете, яркие краски как раз подходят таким особам? Ну да, подходят. Если черные глаза сияют, а на лице не усталая гримаса, а приглашение к… Хотя бы к разговору. Местная же привратница, несмотря на младые лета, выглядела уныло. Видимо, и чувствовала себя также, потому что в прозвучавшем в мой адрес вопросе жизни не наблюдалось:
– Чего желаете?
Говорок провинциальный. Наверное, родственница мага, отобравшего ортис у Галчонка. Может быть, дочь.
– Ах, любезная hevary, простите великодушно за причиненное беспокойство, но если бы меня не позвали неотложнейшие и важнейшие дела, я бы ни за что не взял на свою душу грех в ювеку празднеств тревожить покой этого дома и…
Из взгляда девицы пропала последняя тень осмысленности. Не может уследить за моими речами? Или не хочет? Наверное, все же второе: трудно заподозрить привратницу в природной тупости, если она уже носит знак Творящей. Хотя, всякое бывает на этом свете. И на том тоже.
– Нила, дорогая моя, к нам кто-то пришел?
Затейливая цепочка слов, произнесенных мной нарочито громко и с заискивающими повизгиваниями в нужных местах, не могла не вызвать интерес у хозяина дома, а именно этого человека я и желал видеть. В целях не просто корыстных, а наикорыстнейших.
Довольно высокий, тощий, как палка, маг, черноволосый, но с ужасающими ранними залысинами, оставившими от прежнего богатства только жиденький хвост, заботливо причесанный и умасленный. Поверх вполне придворного костюма накинута домашняя мантия с широкими короткими рукавами, по краю которых так же, как и по подолу идет кайма золотого шитья. На груди еще более громоздкая цепь, чем у девицы. И зачем таскать такие тяжести? Впрочем, его забота. А колец-то, колец! На каждом пальце, разве что, мизинцы остались свободны: наверное, нужный размер среди мужских украшений не отыскался, а имеющиеся золотых дел мастер еще не успел перетянуть. Богато дяденька живет, стало быть? Интересно, с каких доходов? Положим, ортис он у племянничка отобрал, но чтобы даже на прикормленном месте разжиться рыбой, прежде всего, нужно быть умелым рыбаком. За месяц добился успеха? Разве что, избавил пяток богатых замужних красавиц от нежелательной беременности. Или свел в могилу их мужей, что тоже приносит хорошую прибыль.
– Чем могу служить, heve?
Маг поклонился ловко, с плохо скрываемой подобострастностью: наверное, не успел научиться степенности и гордости настоящего владельца ортиса.
– О, а вы, должно быть, и есть хозяин всего этого великолепия? – Я восхищенным взглядом обвел залу.
– Да, вы угадали, – последовал довольный ответ. – Вам необходимо…?
– Ваше участие в моем деле, почтенный, ваше небольшое, но несказанно важное участие!
Маг коротко кивнул девице, та, с некоторой заминкой, но поняла намек, приняла судорожно скинутую мною накидку из лисьих шкур и исчезла за одной из дверей, а меня подхватили под локоть и мягко, но настойчиво повлекли в другую.
Кабинет, в котором мы очутились, вряд ли предназначался для приема посетителей: удобных кресел и полок, ломящихся от толстых томов, причудливых сосудов с беспокойными огоньками пойманных духов, чаш, над которыми клубятся разноцветные дымы, и прочей ерунды, призванной показать могущество хозяина, здесь не водилось. Уверен, в другой стороне дома подобным образом обставленная комната имелась, но она нужна для произведения впечатления на несведущего покупателя, а если в вашу лавку пожаловал верный сын Дараджи, нет нужды устраивать представления: услуги будут оплачены щедро и без задержек. Если, разумеется, угодите заказчику.
Я похож на потомственного торговца примерно так же, как ворона на соловья, но внешность, к счастью, не главное. Зато мне известно, как нужно себя вести. Но придурковатым обычаям «Детей Дараджи» все же пришлось последовать. Пришлось заплести волосы в три косы: две тонкие из височных прядей и одну толстую, спускающуюся с затылка – из всех остальных. Пришлось закутаться в душные меха, потому что южане плохо переносят промозглую зиму Нэйвоса. Пришлось напялить камзол, полы которого висят ниже колен, а рукава доходят аж до средних фаланг пальцев. Впрочем, последнее обстоятельство как раз весьма удачно соответствовало моим намерениям.
– Я слушаю вас внимательнейшим образом!
Маг предложил мне присесть на одно из кресел, стоящих у аккуратно заполненного бумагами стола, а сам занял оставшееся. Я сел. Вскочил. Снова сел. Снова вскочил, да так и остался на ногах, вынудив хозяина дома последовать моему примеру, дабы соблюсти правила гостеприимства.
– Мое дело… – Пальцы рук сплетаются и расплетаются в странном танце: главное, чтобы сил и задора хватило подольше. – Все не вовремя, ах как все не вовремя! У вас ведь наверняка бывают в жизни такие дни, когда все валится из рук? А впрочем, что я говорю? Как у вас  может что-то не получаться? Ведь когда я спросил, есть ли в этом благословенном городе маг, чье мастерство не знает падений, все в один голос назвали ваше имя! Только Дерим со-Ренн, только он! Я пришел к вам, как к последней надежде, почтенный!
Толика лести, толика суматошности, выдающей крайнюю обеспокоенность – вот рецепт наживки, на которую охотно клюют самодовольные маги. Дерим не стал исключением: приосанился, выпятив вперед короткую козлиную бородку.
– Все, что в моих силах, heve, все, что в моих силах! Но могу ли я узнать…
– Конечно, конечно! Простите мне мою рассеянность, почтенный: в вечных заботах я забываю о том, что трачу зря время других людей, а ведь время – самый дорогой товар на любом рынке Сааксана, не правда ли? Видите ли, ко мне обратился очень уважаемый человек… Очень-очень. Мною и не только мною уважаемый, – молитвенно прикладываю ладони к груди. – Мальчик мой, сказал… это он так меня называет, хотя мы вовсе и не родня, но знаете, как это приятно, услышать из уст… Ах, я опять убежал в сторону! Простите, великодушно простите! Так вот, этому уважаемому человеку понадобилась сущая безделица, вы даже будете смеяться, какая безделица! Всего горсточка «капель». Самого лучшего качества, разумеется: для него  все только самое лучшее! Каких-то две сотни… Разве это вопрос? Совсем не вопрос! И я сказал себе: неужели не смогу порадовать уважаемого человека?
– Две сотни? – Кажется, в голосе мага проскальзывает неуверенность. – Действительно, безделица…
– А я о чем говорю? Только мы все упустили из вида, что ночная странница скоро округлит свои бока, а как мне объяснили ученые люди, в такое время очень трудно получить желаемое мной. Невозможно получить… Только вы можете мне помочь, почтенный! Только вы! Я не могу показаться пред светлые очи, не выполнив поручения! Вы поможете мне?
Подскакиваю к Дериму, хватаясь за полы мантии. Он пытается отшатнуться, но я успеваю дыхнуть ему в лицо приторным ароматом цветков сарсы. Огорченный, да еще и наглотавшийся дурмана заказчик – самое милое дело, чтобы сорвать куш, верно?
Маг осторожно разжал мои пальцы, высвобождая одежду, и усадил-таки меня в кресло.
– Только не волнуйтесь, heve…?
Вскакиваю:
– Никаких имен, почтенный! Ни-ка-ких. Все должно оставаться в тайне. Даже от нас самих. Вы же меня понимаете?
Дерим жадно прищурился:
– Конечно, я вас понимаю! Но сохранение тайны требует…
Я выразительно побренчал монетами в поясном кошельке:
– Ваши услуги будут оплачены со всей возможной щедростью.
– Как скоро вам нужны taites?
– Немедленно! Если это возможно, почтенный, конечно, если это возможно: я бы не хотел настаивать на трате ваших сил, но время, время… Оно не будет ждать.
Дерим кивнул и отправился за орудиями своего труда. Треножник, выставленный в центре комнаты, мало походил на сооружение, которым пользовалась магичка из Кенесали: оказался массивнее, и в то же время изящнее, украшенный коваными побегами плюща. И чаша, водруженная сверху, была побольше размером, но тонкостенная и, судя по тому, как с ней обращался хозяин, очень хрупкая. Вода, пролившаяся в сосуд для извлечения  из кувшина, была восхитительно прозрачной: если бы не едва уловимый голубоватый оттенок, можно было бы подумать, что чаша пуста.
– Ах, хоть я и впервые вижу, как все происходит, уверен: вы – настоящий мастер своего дела! Как вы движетесь, с какой царственной грацией… Признайтесь, в ваших жилах, наверное, течет кровь кого-то древних правителей?
Дерим, разумеется, ничего не ответил, поскольку готовился к исполнению заказа, но даже по спине было заметно, как маг раздувается от гордости. Что ж, добавлю еще чуть-чуть: я ж не суп варю, пересолить не получится.
– Такой достойный человек, такой достойный дом! Правда, по моему скромному разумению, такой мастер, как вы, заслуживает большего. Дворца, например. Да, дворца! И послушных слуг, чтобы хозяину самому не требовалось сопровождать гостей. И десять… нет, двадцать наложниц для услаждения души и тела! Вы непременно все это получите, с вашим необыкновенным талантом!
О, кажется, начинается самое интересное: Дерим подносит ладони к бокам стеклянной чаши. Ну-ну, посмотрим, чего он добьется…
Всплеск Потока был достаточно силен, но его Сила и сила мага, проводящего извлечение , действовали в разных направлениях, сражаясь между собой. Вода вскипела почти мгновенно, не тратясь на разбег: стремительно протянувшиеся со дна и взорвавшиеся на поверхности нити пузырьков, белая муть, осевшая еще быстрее, и… Неприкрытое разочарование во вздохе Дерима: на дне чаши лежала едва ли сотня «капель».
Я действовал согласно избранной роли: подскочил к треножнику, облапил стенки чаши, заглядывая внутрь, и запричитал:
– Ах, ну как же так могло случиться? Почему беды преследуют меня по пятам? Разве с этим  я смогу явиться к моему благодетелю? Я не посмею ступить даже на его порог, не наберусь смелости даже оказаться в тени его дома…
Маг, уяснивший, что его никто не собирается обвинять, поспешил меня успокоить:
– Не нужно переживать, heve: вам достаточно лишь обратиться в другую лавку и… Если желаете, подскажу ближайшую.
Я оторвался от созерцания разноцветных бусин и строго взглянул на Дерима:
– Мне нужны были «капли» одного выводка. Единокровные. Вы понимаете?
Он понял. Как не понять? Конечно, подобные требования больше относят к причудам плетельщиков, недели к существенным условиям получения наилучшего результата, но с заказчиками не спорят.
Я вздохнул: тяжело-тяжело, благо вылеченная грудь позволяла набрать много воздуха, повернулся и поплелся к выходу из кабинета.
– Э… Постойте, heve!
– Что-то еще, почтенный?
Маг растерянно развел руки в стороны:
– Вы не заберете те taites, что я извлек ?
– Разве я должен их забирать?
– Но…
– Уговор был на две сотни, не меньше, а здесь и одной не наберется… Или все, или ничего.
Дерим утрачивал важность и самодовольность с каждым вдохом: еще чуть-чуть, и растечется по полу лужицей разочарования:
– Heve, но может быть…
– Сделка не состоялась, почтенный, это вы знаете не хуже меня. Я не касаюсь причин, хотя мог бы… Ведь условия не выполнила ваша сторона, а не моя, верно? Впрочем… 
Маг встрепенулся и с надеждой заглянул мне в глаза.
– Я могу взять «капли». По симу за штуку.
– Они стоят не меньше трех монет каждая!
– Правда? – Улыбаюсь. Гаденько-гаденько. – В таком случае позвольте откланяться. И позвольте пожелать вам удачи в поиске покупателей: не уверен, что кому-то в разгар праздника понадобится сплести заклинание, но чудеса все же случаются. Доброго Зимника, почтенный!
Он метнулся вслед за мной и вцепился в мой локоть:
– Не спешите, heve!
– Есть причина для промедления?
– Возьмите их… По симу, как и предлагали.
Нехорошо издеваться над человеком, которому и в самом деле некуда будет деть извлеченные  taites. Нехорошо, но полезно. Это как с теми же овощами или фруктами: никто не любит брать заготовленное впрок, всем подавай свеженькое. И хотя я обычно не настолько придирчив в выборе инструментов своего труда, но сегодня… Сегодня есть возможность обзавестись превосходными «каплями» за бесценок. Разве можно ей не воспользоваться? Только скинем цену еще чуток:
– Простите, почтенный, запамятовал. Я предлагал сим за штуку? Конечно же, я ошибся! Сим за пару штук, и это мое последнее слово!
Маг подавил стон отчаяния и обреченно кивнул. «Капли» были выужены из чаши, тщательно обсушены, пересчитаны (их оказалось сто три штуки, и я милостиво подарил Дериму полсима), пересыпаны в бархатный мешочек и вручены мне. На выходе я раскланялся с хозяином ортиса и унылой девицей, принесшей мою накидку. Маг выслушал многословные пожелания счастливого будущего года и прочих благостей, с трудом удерживая на губах вежливую улыбку: подозреваю, с большей радостью мне отвесили бы пинка, отправив в полет с крыльца, но законы гостеприимства, не позволяющие грубо обращаться с гостями, и законы торговли, требующие уважения к любому покупателю, уберегли меня от телесных повреждений. В границах ортиса. Зато на улице, в трех десятках шагов…
Должно быть, он тоже был погружен в раздумья, потому что мы столкнулись. Нет, не лбами: прохожий едва доставал мне до подбородка, но получать удар в грудь тоже не слишком приятно. И хотя воспоминания о ране давно канули в прошлое, эхо прежней боли снова заставило задержать дыхание, чтобы… В следующий миг удивленно спросить, составляя с Галчонком слаженный дуэт:
– А ты что здесь делаешь?
Выпалив вопрос, мы оба осеклись, ожидая, кто рискнет отвечать первым. И поскольку пауза грозила продлиться больше, чем полезно находиться на морозе без движения, я принял удар на себя:
– Занимаюсь делами. А ты?
– Какими делами? – взвился Таббер. – Ты должен лежать в постели! Или хочешь, чтобы рана снова открылась?
– Не хочу. Да она и не откроется. Раны больше нет.
– Зажила за два дня? Невозможно! – Он по привычке сначала возразил, и только потом осознал свою ошибку: – Если только… Но с чего бы Заклинателю тебе помогать?
– Почему помогать? Не допускаешь, что я в силах оплатить подобные услуги?
Конечно, не допускает, о чем и спешит заявить:
– Достаточно посмотреть на тебя, чтобы…
Что ж, давайте посмотрим. Одних шкур северной лисы на мою накидку ушло больше десятка. Распахиваю полы, позволяя лучикам солнца, выглянувшего из просвета между снеговых туч, переливом золотистого блеска скользнуть по ткани камзола. И почему я раньше не изучал содержимое шкафов и сундуков дальних комнат на втором этаже? Собственно, лишь когда возникла необходимость поселить эльфийку, отправился наверх и обнаружил целые залежи вполне пригодной для использования одежды. Судя по ее разнообразию и частично заношенному состоянию, до меня в мэноре обитал кто-то из отлученных , но привлеченных, как и Валлор, к служению на благо Заклинателей. Так что теперь, если будет нужда принарядиться…
– Ну как? Могу оплатить или нет?
Галчонок досадливо наморщил нос:
– Вот пристал… Ну, можешь! И что?
– Как раз на вопрос «что» кое-кто не ответил. Просто так здесь прогуливался?
Отворачивается, молчит, сопит, но все же признается:
– Не привык еще. Как задумаюсь о чем, ноги сюда несут.
Понятно. Я тоже, когда закончил обучение в Академии, месяца четыре кряду ловил себя на желании пройтись по знакомой площади перед главным зданием. А если не успевал поймать, именно там и оказывался!
– Ну, отвыкать или нет, решай сам. Особо можешь не торопиться: в следующем году вернешься.
– Вернусь?
Взгляд круглых глаз наполнился подозрением, словно целитель ожидал с моей стороны издевки или, самое малое, насмешки.
– Конечно. Сдашь экзамен и снова будешь хозяйничать в ортисе. Ты ведь вправе потребовать повторной проверки?
Горький вздох.
– Вправе, но… Все равно ведь не получится.
– Получится. Если захочешь и если примешь к сведению мои советы.
– Больно ты умный! Все про всех знаешь, всем помогаешь! По шапке-то еще не получал больно за свои советы?
Коротышки все злобные, или передо мной исключение из правил? А я-то хотел парню предложить… Впрочем, предложу, несмотря ни на что:
– А пока не вернул в свое распоряжение родной дом, если согласишься, можешь пожить у меня. Места много, люди приветливые, в чужую жизнь не лезут. Как правило.
– Это за что же такие милости? Мне не нужны подачки!
Вообще-то, нужны, только он сам себе в этом не признается. Никогда. Ох… Неужели придется объяснять?
– Ты спас мою жизнь. Дважды. Как говорят в народе? Уплаченный долг – спокойное сердце. Никаких подачек.
Галчонок нахохлился, затравленно поглядывая на меня снизу вверх. Должно быть, нелегко без раздумий взять и принять чью-то искреннюю помощь. Не знаю. Мне не доводилось испытывать схожие чувства: считаю и до, и во время, и после, а там, где щурит внимательные глаза расчет, нет места для чуда.
Ладно, не буду висеть у человека над душой:
– Если надумаешь, приходи. Килийский квартал. Келлос-мэнор. А я – Тэйлен, его управитель. С распростертыми объятиями ждать не буду, но свои обещания назад не беру. Пока не выполню.

***

Можно было уделить разговору с Галчонком больше времени и внимания, но моего участия ожидало последнее намеченное на сегодняшний день и на остаток праздничной ювеки дело. Облицованные пестрыми гранитными плитками стены дома на одной из узких улочек Черепичного квартала. Стены, в которых сейчас наверняка царил траур по одному из обитателей.
Едва отворив дверь и окинув меня взглядом, молодая женщина с бледным, но вопреки ожиданиям, вовсе не заплаканным, а весьма спокойным лицом, виновато всплеснула руками:
– Простите, я уже нашла покупателя. Надо было забрать из управы заявление, но неожиданно возникли некоторые трудности… Покорнейше простите!
Покупателя? На какой товар? А впрочем, не имеет значения.
– Полагаю, мне тоже следует извиниться, если ввел вас в заблуждение своим видом, hevary: я вовсе не собираюсь ничего покупать. Я пришел поговорить с вами о вашем брате.
В пепельно-серых глазах мелькнули огорчение и досада, но женщина справилась со своими чувствами.
– Вы, верно, пришли получить долг Юлара? Прошу, проходите. Если сумма не слишком большая, я смогу отдать ее сразу, иначе вам придется немного подождать.
Я принял приглашение войти в дом, но прежде, чем шагнуть за хозяйкой в крохотный полутемный зал прихожей, решил отказаться от обмана, хоть роль собирателя долгов позволяла легко выпытать немало сведений:
– Ваш брат ничего мне не должен, hevary. Скорее, я в некотором долгу перед вами обоими.
Она обернулась и удивленно подняла брови, такие же светлые и тонкие, как волосы, заплетенные в короткую косу.
– Но вы выпьете со мной немного тэя? Не откажетесь? У меня нечасто бывают гости, а в Зимник нужно приветить хотя бы одного доброго знакомого, чтобы будущий год принес немного радости… Вас ведь можно назвать добрым знакомым?
Меня? Человека, из-за которого ее брат и погиб? Да уж, добрый… Впрочем, и злым не назовусь. Положа руку на сердце, признаюсь: смерть Юлара не вызвала у меня никаких особенных чувств. Да и жизнь – тоже. А вот судьба оставшейся, как он рассказывал, в стесненных обстоятельствах, сестры…
– Конечно, выпью.
Женщина благодарно улыбнулась и поспешила на кухню. Собственно, там мы и устроились: у окна, занавешенного полупрозрачным вязаным кружевом, пропускающим свет, но смягчающим его и не позволяющим солнцу слепить глаза. Заваренный тэй оказался на редкость терпким, пряное печенье в меру рассыпчатым, в меру хрустящим, а собеседница – словоохотливой.
Мюла ад-до Ривис и ее брат Юлар, в самом деле, всю жизнь, с самого рождения жили в Нэйвосе, потому что родители полагали город более подходящим местом для обитания молодых людей, а главное, предоставляющим большие возможности. Деньги на содержание присылали исправно, но два дома одной семьи требовали удвоенных трат, а стало быть, и немалого приложения сил, потому отцу, еще с десяток лет назад похоронившему свою супругу, все труднее и труднее содержать детей вдали от имения. Правда, теперь расходы должны сократиться.
– Простите, но ваш брат говорил что-то о смерти отца.
Женщина вздохнула, сокрушенно качнув головой:
– Наверное, и не только это? Какие еще ужасы вам нарассказывал Юлар? Меня неизлечимым недугом в своих историях не наделял?
– Нет, о вас он отзывался очень нежно. Но признаться, я не ожидал, что…
– Что многие все слова моего брата – ложь? Увы, heve. Он всегда любил присочинить лишнего. А с тех пор, как пристрастился к игре, совсем совесть потерял.
– Он был азартным игроком?
Мюла печально улыбнулась.
– Очень азартным. И самое странное, у него получалось выигрывать. Обычно же как бывает? Раз на раз не приходится. А Юлару почти всегда везло. Вернее, он знал, когда ему должно повезти.
– Стало быть, вы не нуждались в деньгах?
– С голода не умирали, чтобы он вам ни рассказывал. Но и под ноги не швыряли. Потому что брат не мог остановиться. Даже когда чувствовал, что удачи не будет, все равно шел играть… И терял все.
Хм. Он был тяжело болен, да такой болезнью, которую не всякий целитель возьмется прогнать, поскольку душевные недуги – противники куда опаснее, чем телесные. Наверное, тот день в «Перевале» был для Юлара одним из удачных, а следующий – наоборот, потому парнишка и огорчился, проиграв мне пропуск. Кое-что становится понятным. К примеру, почему он не отказался от дармовых костей, хотя вполне мог рассчитывать на собственные силы.
– Но у вас есть деньги на уплату подати?
– О, не беспокойтесь! Вполне достаточно. Дело в том, что…
Над нашими головами раздался грохот.
– Да сколько же можно!
Мюла выскочила из-за стола. Как вежливому гостю, мне полагалось бы дожидаться возвращения хозяйки, но истинному дарраджиту, чей образ я успешно примерил на себя сегодня, следовало презреть правила и удовлетворить разыгравшееся любопытство. К тому же, звук был от падения чего-то тяжелого и металлического: вдруг в дом забрались грабители, и женщине понадобится помощь и поддержка? Шучу, конечно. Помощи с меня немного, правда, в случае опасности могу позвать Хиса, терпеливо следующего за мной от дома к дому, а сейчас оставшегося на улице: не думаю, что каменные стены станут препятствием для моей зверушки…
Женщину я догнал уже на верхней площадке лестницы. Мюла сжимала кулачки, но больше умоляюще, чем грозно, и выговаривала угрюмому типу в овчинном полушубке:
– Не могли бы вы вести себя потише? Знаю, что не имею права требовать, но поймите: у меня гость, мы разговариваем и вовсе не хотим слушать, как вы гремите мебелью!
– Гость? – На меня зыркнули маленьким темным глазом, единственным на лице, вторую половину которого сеткой полос покрывали шрамы. – Так и занимайтесь гостем. Вот мне сказано носить, так я и ношу.
– Носите, никто вам не запрещает! Но не кидайте!
– Я и не кидал. Я поставил. Хлипкие сундуки нынче пошли…
Одарив нас откровением о несовершенстве новодельных предметов домашней утвари, коренастый мужичок грузно пошлепал по ступенькам вниз, к входной двери. Мюла обессиленно вздохнула, повернулась, заметила меня и смущенно пояснила:
– Каждый божий день он здесь гремит. Я уже устала слушать… Правда, сегодня вроде больше не должен показаться. Не волнуйтесь! Давайте вернемся и продолжим разговор, если вы не против.
– Разумеется, вернемся. Но если позволите… Что все это значит? Разве вы не хозяйка дома?
– Теперь уже нет. Я продала верхний этаж, иначе не смогла бы собрать денег на подати. Думаю, продам и оставшуюся половину: после смерти Юлара мне нет никакой нужды оставаться в городе. Поеду в имение, буду помогать отцу. У меня была надежда, что брат одумается и остепенится, найдет себе занятие, но раз уж так получилось…
– И давно продали?
– Да уж две ювеки назад.
Значит, деньги имелись, и парень нагло врал. Что ж, получил по заслугам. Может, кара и должна была быть менее жестокой, но боги сами решают, как наказывать.
– И что за человек теперь над вами живет?
Мюла пожала плечами:
– Пока никто не живет. Вроде слышались иногда по ночам шаги, но кроме слуги я больше никого не видела, а он приходит только днем, чтобы принести вещи. 
– Каждый день?
– Да, почти каждый. Приносит по сундуку или по два.
– Почему сразу не приволочь все?
– Может, у него есть и другие поручения, – предположила женщина.
– Может быть.
– Он даже не забрал еще ключи от дверей: там осталось кое-какие безделушки, дорогие мне, как память, а я все никак не могу найти время перенести их вниз.
– Так в чем же дело? Давайте, я помогу!
– Правда? – Серые глаза просветлели. – Вам это не составит труда?
– Совершенно не составит. Показывайте, что за безделушки!
Она радостно позвякала ключом в замке и распахнула дверь, за которой начинался длинный коридор с низким потолком и лишенный источников света: того, что попадал из окна за нашими спинами, едва хватало, чтобы рассмотреть первые несколько футов пола. И того, что находится на нем.
– Ой, подождите, я схожу за свечами, а то споткнемся и носы расшибем!
– Да, разумеется…
Немудрено споткнуться: развалившийся сундук разбросал свое содержимое прямо у входа. Чаши, тарелки, подносы, ложки, вилки. Столовое серебро? Должно быть, семейные реликвии нового хозяина. Или не семейные. Я нагнулся и поднял две из рассыпанных по полу ложек. Мало того, что они существенно отличались формой, но на каждой был отлит герб. Свой собственный. Два разных. А вот на том блюде в вязи узора спрятался третий, непохожий на предыдущие… Больше похоже на добычу грабителей, навестивших несколько богатых домов и сваливших все в одну кучу. Но тогда почему здесь только серебро?
– Вот и я!
В коридор вместе с Мюлой впорхнуло пятно теплого желтого света. Женщина увидела серебряную посуду, кучей вываленную на пол, но вместо того, чтобы помечтать вслух о подобном приданом, только пожалела:
– Плохо, что сундук сломался. Пока все это снова соберешь, да уложишь, намаешься.
Милая, заботливая сестра. И лживый, бесчестный брат. Как в одной семье родились и выросли два совершенно разных человека? Чудны дела богов, воистину чудны!
После преодоления серебряного завала под ногами стало вполне чисто, и можно было перевести взгляд повыше. К примеру, на стены коридора, которые… Вечный и Нетленный! Что это?
С правой стороны по стене, от отметки на высоте моей груди к потолку протянулась металлическая полоса шириной в четыре ладони. Полоса серебра с неровными, но не обрубленными, а волнистыми плавными краями. Как будто кто-то приготовил расплав и вылил прямо на… На камни! Штукатурку содрали, обнажая кладку. Зачем могла понадобиться такая глупость? А вот зачем: чтобы металл без помех слился с каменной поверхностью. Да, именно слился. Припал, приник, запустил свои пальцы вглубь стены. Стал неотделим. Но добиться подобного результата способен только…
Провожу ладонью по шелковистой, словно полированной полосе. И печать, не прерывая сна, переворачивается с боку на бок. Здесь был Заклинатель. И он еще вернется сюда. Завершить начатое. Но что именно он собирался сделать?

Нить девятнадцатая.

Даже среди зимы
Могут расцвести цветы:
В тепле двух сердец.

Каула выскочила с кухни, как только услышала стук входной двери, и озадачила вопросом:
– Малыш, ты не забыл, какой сегодня день?
– День? Зимний. Солнечный. Темная ювека идет. Праздники. Еще что-то?
Матушка наигранно удрученно покачала головой:
– А вроде молодой еще, да в голове дырок не было. Хотя, ты ведь сегодня стал на год ближе к старости, вот, наверное, память и прохудилась…
Ой. Действительно, забыл. День рождения. Моего рождения. Стыдоба-стыдобища. 
– Простите.
– Забыл? – Каула подошла и тревожно положила теплую ладонь на мой лоб. – Ты не простыл, малыш? Другую какую хворобу на пути не встретил?
– Все хорошо, – беру мамину ладонь и прижимаю к губам. – Все хорошо. Просто были дела, я забегался и забыл. Приглашаете к столу?
– Экий быстрый! – Шлепнула меня по рукам матушка. – К столу? Сначала этот самый стол еще накрыть нужно, а в доме ни одной бутылки вина нет! Неужели все выпил?
– Да я и не покупал… А в погребе запасов не было, вы же знаете.
Кстати, чистая правда: ни бочонка, ни кувшина. Имеются только несколько бутылок с горячительным, настоянным на травках и корешках, но оно предназначено исключительно для лечебных целей и особых случаев, а потому хранится в неприкосновенности.
– Вот и я о чем! Кто должен о выпивке подумать?
– Понял. Только переоденусь и схожу.
– Да уж переоденься, – согласилась Каула, неодобрительно осмотрев мой наряд. – А то выглядишь, как дурачок какой.
Если быть совсем уж честным, дурачком я выгляжу именно в подаренных матушкой обносках. Впрочем, сейчас это совершенно не имеет значения.
В комнате я освободился от плена не слишком привычного, а потому кажущегося неудобным камзола, стащил с правого запястья браслет и принялся изучать цветную полоску, проявившуюся на руке в том месте, где металл соприкасался с полоской кожи, покрытой мазью на основе гусиного жира.
Как и предполагал, ортис со-Ренн расположен на сильном русле, при удачном стечении обстоятельств может дать более трех сотен «капель». Да и сегодня, уверен, Дериму удалось бы порадовать моего несуществующего благодетеля, если бы… Если бы я не позволил себе малость поиздеваться над дядюшкой, лишившим племянника доброго имени и уважения. Маг, разумеется, спишет неудачу на близость полнолуния, но все гораздо проще: щедро расточаемые мной восхваления заставили Дерима задрать нос выше облаков, почувствовать себя всемогущим и обратиться к Потоку, как к ничтожному слуге. Стоит ли удивляться паршивенькому результату? Честно говоря, странно было получить и сотню taites, но это как раз ясно говорит о глубине русла и силе течения. Осталось только научить Галчонка, как и о чем думать во время извлечения , и парню любой экзамен по плечу. Кстати, дядюшка, скорее всего, не виноват в провале племянника: если и сам легко попался в ту же ловушку, вряд ли злоумышлял, нарочно подучивая Таббера в обращении к Потоку приказывать и требовать, а не просить. А может, подучивал не он? Или во время экзамена кто-то посеял неуверенность в душе юного мага? Ладно, будет возможность, расспрошу. Но вот другая новость дня…
Груды серебра на втором этаже скромного дома и серебряная река, застывшая на стене. Понятно, зачем одноглазый слуга таскает сундуки с чашками-плошками: собирает материал для работы хозяина. Монетный металл не подойдет, слишком грязный, нужно тратить лишние силы на выведение примесей, а вот столовое серебро или украшения… Какую цель он преследует? Зальет металлом всю стену? А может, не только ее одну, а заодно и пол, и потолок, тем самым… Замыкая полосу в круг. Точно! Он строит фокусирующее кольцо. Очень большое и очень сильное. Намечается магическая заварушка? Есть повод к весне убраться подальше из города: все равно работать с металлом неизвестный Заклинатель будет только в новолуние, а грядущих зимних безлунных ночей едва хватит на замыкание кольца. Если, разумеется, не будет перебоев с поставками серебра. К тому же, неизвестно, какой ширины должно достичь кольцо, и судя по выбранному месту, их вообще может быть с десяток. Вечный и Нетленный… Стоит изучить карту города и соотнести ее с руслами Потоков: если мэнор находится в месте возможного поражения, сбегу, только пятки засверкают! Отправлюсь к Энхейм, к матушке, буду тихо жить-поживать и… 
– Ты еще здесь? – Удивление, едва удерживающееся от перехода в негодование.
Нет, тихо не получится.

***

Матушка отправила меня за вином не просто так: обычно Каула превосходно обходится без горячительного, но с тех пор, как попробовала привезенный мной в подарок шипучий напиток из винных ягод, не может отказать себе в удовольствии раз в год полакомиться. Где же я покупал его последний раз? Должно быть, у того же Вассади: дальше обычно не хожу. Что ж, навещу лавку, моля всех богов, чтобы в погребе южанина уцелела хоть одна бутылка.
– Юноша, постойте!
Кому я вдруг понадобился? Голос незнакомый. Поворачиваюсь и смотрю, как ко мне семенит забавного вида старичок, бодро перебирая тремя ногами: двумя своими и деревянным посохом. Смуглое лицо, словно только что подрумянившееся на жарком солнышке, гладко выбрито (не в пример местным старожилам, предпочитающим отпускать бороду длиной сообразно числу прожитых лет). Длинная шуба явно велика торопыге, потому что он все время подхватывает ее полы и снова роняет, не в силах справиться с превосходящими объемами противника. Мохнатая шапка сбилась на сторону, придавая по-юношески задорный вид. Чуть позади, с невозмутимо-важным лицом и стараясь наделить свою поступь степенностью, а потому не поспевая за дедулей, тащит объемистую сумку мальчик лет восьми, одетый, как полагается детям из богатых семей: в наряд взрослого покроя, но пока еще по-кукольному маленький и изящный. 
Занятная парочка. Но зачем мне становиться третьим?
– Вы ко мне обращаетесь, heve?
Старик отдышался и хитро подмигнул:
– Разве на улице есть кто-то, кроме нас с вами?
И верно. Никого. Должно быть, обитатели окрестных домов отправились на гуляния поближе к Мраморному кольцу.
– Чем могу служить? Кажется, мы незнакомы.
– Это легко исправить! – Он церемонно поклонился. – Мое имя Йемет, но все называют меня просто: дедушка Йе.
– Очень приятно. Я…
– Вы – Тэйлен из Келлос-мэнора.
– Откуда вам известно?
– Один вежливый, совсем как вы, юноша рассказал. Из писарской лавки. Такой беленький, зрением еще плох. Риатом его кличут. Сказал, что вы – давние приятели. 
Ах, Риат… И что дальше? Зачем писарю понадобилось кому-то рассказывать обо мне?
– Простите, я пока не понимаю, что…
– Привело меня к вам? Сейчас объясню, не извольте беспокоиться! – Продолжил тараторить старичок. – Видите ли, мне нужно составить и записать одну бумагу, не то, чтобы важную, но лично для меня и моих подопечных она имеет огромнейшее значение, а сам я уже плохо держу в руках перо, потому и отправился к писарям. В лавке было слишком много посетителей, но ваш приятель, как его?.. Риат был очень любезен и посоветовал найти вас. Сказал, что вы все сделаете, как надо, в лучшем виде. А я щедро оплачу ваши труды!
Вот как? Старина Риат решил подкинуть мне работенку? Спасибо. Надо будет зайти отблагодарить. Хотя странно слышать в разгар праздников про наплыв страждущих получить несколько строчек на бумаге. За ювеку до Зимника – да, случаются толпы забывчивых, но сейчас… Впрочем, неважно.
– Но у меня при себе нет…
– Все имеется, все, что нужно! А рядом я как раз видел уютную харчевенку, там нам никто не помешает!
Действительно, никто: ни души во всем хоть и невеликом, но и не маленьком зале. Старичок мигом расположился на скамье у окна и молча наблюдал за улицей, пока я стаскивал куртку, а мальчик доставал из сумки и раскладывал на столе письменные принадлежности. Должно быть, важность не преувеличена: пергамент самого высокого качества – такой хоть скручивай, хоть складывай, развернется ровнехоньким, а поры выделанной кожи как пропустят в себя чернила, так и сохранят по меньшей мере на сотню лет. Да и сами чернила… Я посмотрел через стеклянные стенки сосуда на свет. Густо-зеленые. Неужели, с изумрудной пылью? Точно, с ней: мелко поблескивают. Про письменный прибор уже и не говорю: птиц с прозрачным оперением не видел ни разу в жизни.
– Все должного качества, юноша? Или вы чем-то недовольны? – Поинтересовался старичок.
Я стряхнул с сознания восхищенное оцепенение, невольно возникшее при разглядывании диковинного пера.
– Нет, все просто замечательно.
– Тогда можем приступать? Мне отпущено не так много времени, чтобы я тратил его на пустые разговоры, но если желаете, можем прежде и поговорить.
Поговорить? О чем? Обсудить стоящие на дворе погоды? Мне ведь тоже лучше поторопиться: матушка будет волноваться, если скорейшим образом не вернусь домой. Но не ранее, чем по окончании удачной охоты за вином.
– Не смею вас задерживать, heve. Что желаете написать?
– Я продиктую, если вы не против.
– Разумеется.
Обмакиваю кончик пера в чернила.
– Есть пожелания к размеру букв и прочему?
– Пожалуй, нет. Меня устроит любое начертание, главное ведь не форма, а содержание, не правда ли?
Пожимаю плечами.
– Как вам будет угодно.
– Хорошо, приступим!
Он помолчал, потом заговорил совсем другим голосом: нараспев, медленно, почти торжественно:
– Судьба мира складывается из судеб людей, как море – из капель, а гора – из песчинок. Для времени жизнь человека лишь короткий шаг по пути из прошлого в будущее, и таких шагов было и еще будет сделано немало. Но каждый из нас должен занять предписанное богами место, дабы мир продолжал существовать, а время не останавливалось. Можно бежать своего предназначения, но оно все равно настигает и заставляет принять себя. Кто-то идет впереди, кто-то защищает спины: каждому найдется своя доля. Можно быть клинком, несущим на острие смерть, можно быть щитом, отводящим удар, а можно быть разумом, подсказывающим, как избежать сражения. Беречь, не проливая крови, тяжелый труд, но тем он и почетнее. Слово, изреченное Последним голосом, не равно своей силой ни клинку, ни щиту, ни закону, но должно быть изречено. Да будет оно вложено в уста…
Пауза. Поднимаю глаза от пергамента и встречаюсь взглядом со стариком.
– А теперь, юноша, извольте написать свое имя.
– Что означает это представление?
– Разве оно плохо разыграно? – Улыбаются пронзительно-голубые глаза.
– Разыграно хорошо, спору нет. Но зачем?
– А как иначе можно было подвести вас к составлению сей бумаги? Мне несказанно повезло, что вы не чужды писарского искусства: в противном случае пришлось бы здорово поломать голову!
– Вы не ответили.
– Вам так уж необходим мой ответ? Вы и сами все великолепно поняли. Разве нет?
– Я понял только, что меня вынуждают подписаться под весьма странными изречениями.
– Они не такие уж и странные, – обиделся старичок. – Просто старые, а в старину, знаете ли, обожали высокопарный слог.
– Это не единственная их странность.
– Согласен. Так вы пишете свое имя?
– С какой стати?
Дедушка Йе задумчиво сцепил пальцы в замок:
– Человеку предлагают великую честь, а он отказывается…
– Честь? Сказали бы: великую головную боль, были бы правдивее!
Голубые глаза заинтересованно сверкнули:
– Вам что-то известно о Последнем голосе Круга?
– Да. Немного, но достаточно, чтобы понимать: мне ЭТО не нужно.
– Вам? Скорее всего. А вот всем остальным…
– Кому еще?
– Вы их знаете, юноша, всех троих. Смею думать, времени встреч было довольно, чтобы узнать о них главное. Неужели вы не видите: в вашей помощи нуждаются.
– Это не повод.
– Это причина. Считаете ее глупой и мелкой?
Конечно, нет. Я стараюсь не отказывать просящим. Вернее, у меня редко получается отказать. Почти никогда. Но разве это облегчает мою жизнь?
– Хотите вынудить меня?
Старичок покачал головой:
– Если бы хотел, давно получил бы вашу подпись. Хитростью, уговорами, силой. Да мало ли как? Есть способы, знаете ли… К тому же, ваше упорство не имеет значения: все давно уже решено.
Почему его слова не вызывают у меня протеста? Почему мне кажется: знаю то же, что и он? Сражение на игровом поле завершено. Результат известен. Но как же не хочется поднимать стаканчик над сукном!
– Решено?
– Тот миг, когда вы выиграли последнюю партию игры. Помните? Он все и решил.
– Но каким образом?
– Раз в год старшины Подворий собираются вместе, дабы распределить права и обязанности среди участников Круга, и бросают своего рода жребий. Играют в кости. Кто выходит первый, назначается Первым голосом, последний, соответственно, Последним.
– Дурацкий обычай.
– Не слишком умный, вы правы. Зато мудрый: позволяет каждому примерить на себя разные роли.
Я вспомнил игроков и усмехнулся:
– Могу поспорить, Миллин всегда выходила первой.
– Да. И сие обстоятельство меня не огорчает: девочка вполне подходит на роль Первого голоса. Но Последним вечно норовил оказаться Вехан, вот кто совсем не годится для подобного дела.
– А я здесь при чем?
Губы старичка тронула благодушная улыбка:
– При всем. Вы подвернулись, как нельзя кстати. Конечно, Вехану не следовало вводить вас в игру, но в кои-то веки старшина погонщиков сделал разумный и полезный поступок, позволивший Кругу обрести истинный Последний голос.
– Истинный? Значит ли это…
– Больше нет нужды бросать кости. Пока вы живы, Круг замкнут и нерушим.
С нажимом повторяю:
– Пока жив. Между прочим, ваши подопечные прилагали усилия, чтобы…
– Знаю, знаю! – Он замахал руками. – Глупые дети! Испугались и решили вернуть все вспять.
– Им это почти удалось.
– Но тем не менее, приговор отменен, а вы сидите здесь, передо мной, живой и невредимый.
– Чужими заслугами.
– Какая разница? Если вы не можете сами решить задачу, а рядом есть кто-то посметливее вас, что мешает воспользоваться его помощью? 
– Но разве это не говорит о…
– Вашей несостоятельности? Ничуточки! К тому же… Вы ведь согласны, только не хотите признаваться. Не так ли?
Согласен? Какая чушь! Впрочем… Старик прав: надо было сразу встать и уйти, как только понял, куда повернула дорога. Но нет, промедлил, решил потянуть время. Зачем, спрашивается? Наверное, чтобы выторговать лучшие условия. И возможно, у меня получится.
– Почему вы так уверены в моем согласии?
– Потому что вы относитесь к тому редкому типу людей, которые, будучи назначенными следить за сохранением порядка, не оставляют свой пост ни на минуту. А еще вы умеете находить уязвимые места.
То бишь, изъяны. Зерна Хаоса. Не столько умею, впрочем, сколько страдаю от этого свойства.
– Только в делах, которые привычны и знакомы.
– У вас еще целая жизнь впереди, юноша! И думаю, вы не откажетесь выучить что-нибудь новенькое! – Поочередно подмигивают мне оба голубых глаза.
– Не откажусь. Но прежде, чем принимать окончательное решение… Мой приговор отменен, а как быть с хозяином игрового дома? Ему же руку обратно не пришьешь!
Старичок вздыхает:
– Ничего не могу поделать. Он заслужил. Или вы считаете иначе?
– Да, heve Майс совершил ошибку, но ее цена завышена. В конце концов, он всего лишь хотел добиться покровительства Подворий, чтобы быть спокойным за будущее своих детей.
– Всего лишь покровительства… – задумчиво повторяет дедушка Йе. – Да, действовал он глупо и грубо, но столь благое намерение вполне заслуживает осуществления. Вот вы сами этим и займетесь!
Вздрагиваю:
– То есть?
– Вы вступили в игру вместо хозяина игрового дома, хотя первоначально приглашался стучать костями он, не так ли? Стало быть, он передал все свои права вам, и сейчас единственным владельцем дома являетесь… Улавливаете мою мысль?
– Бред.
– Если он будет подкреплен свидетельствами трех уважаемых людей, то приобретет силу закона. И вы, раз уж так сильно переживаете за судьбу вашего несчастного знакомого, получите возможность делать все, что сочтете нужным.
И самое забавное, предложенный выход – наилучший. Майс останется при своем месте, наследники при наследстве. А еще я смогу вернуть на службу близняшек, и не нужно будет ломать голову хоть над одной задачкой. Заманчиво… Значит, придется соглашаться? Смотрю на сверкающие изумрудные буквы. Что я теряю? Всего лишь свободное время. Много свободного времени. Но куда мне его девать, скажите? На личную жизнь, которой нет? А так и себе доброе дело делаю, и людям помогаю. Наверное. Может быть.
– Но почему вы думаете, что я справлюсь?
Старичок ласково щурится:
– Потому что вы, юноша, умеете работать. Особенно над собой, а это большая редкость в наши дни.
Угу. Я вообще… редкий. Идиот, если подписываюсь под дурацкими обязательствами. Но уступка позволит мне выйти без потерь из завершающегося круга игры, а дальше… Дальше поглядим. В каждых костях имеется свой изъян, нужно только его почувствовать.
И перо выводит на пергаменте привычный росчерк «Тэйлен ад-до Ронхейм», подписывая… А может быть, предписывая судьбу? Разберусь. Во всем. Обязательно. Но только став на год старше!

***

Носатый Вассади выслушал мое нытье и отправился в погреб поглядеть, уцелела ли от набегов празднующих горожан хоть одна заветная бутыль, а я облокотился о стойку.
Ювека Зимника негласной, но непостижимо древней народной традицией отводится для подведения итогов уходящего года. Сколько добра сделал, сколько зла причинил: время все переписать, подсчитать и в зависимости от полученных результатов решить, радоваться или печалиться. Мне тоже неплохо последовать примеру остальных, раз выдалась минутка, не обремененная заботами.
Что стоит в графе моих доходов? Знакомство с принцессой. Правда, оно точно так же подмигивает мне и из графы убытков. Впрочем, не бывает достоинств без недостатков, грех жаловаться. Ее высочество, конечно, задача нерешенная, и не станет таковой еще долгие месяцы, но я, по крайней мере, знаю, с какой стороны к ней подступиться, и, главное: уберег от скоропостижного завершения жизнь человека, способного на некоторое время избавить меня от участия в жизни Сари.
Сестрички-близняшки счастливо вернутся на облюбованную службу. Если пожелают. Правда, не думаю, что откажутся: они хоть и не блещут умом, но почетный титул дурочек тоже не спешат примерять на себя. Майс, надеюсь, будет доволен, хотя предвижу обвинение в свой адрес: мол, я же сам все и затеял, чтобы захватить в свои руки игровой дом. Ну ничего, только дождусь совершеннолетия его отпрысков, и отдам все обратно с чистой совестью.
Галчонка буду убеждать решиться на вторую попытку. Жаль, если парень откажется: дара у него предостаточно, а оставлять ортис корыстному и недалекому дядюшке, на мой взгляд, не просто глупо, а почти преступно. И конечно, процесс убеждения существенно упростится, если целитель примет мое приглашение поселиться в мэноре, но тут все, что могу делать, это ждать. Пусть думает сам, доводов «за» и так приведено с лихвой.
Свалившиеся, как снег на голову, Подворья – хорошо или плохо? С одной стороны, опасно и тягомотно, с другой… Должен же я отыграться? Троица так упорно не желала иметь со мной дела, а теперь вынуждена будет не только мириться, но и прислушиваться к моим словам. Хотя, аглиса лысого они будут прислушиваться! Значит, придется сражаться не на жизнь, а на… интерес. И вникать в дела старшин. В случае чего, обращусь за советом к дедушке Йе: он не откажет, раз уж и сам изрядно помешал поварешкой в этой каше.
Мюла и странный слуга, таскающий в новокупленный дом сундуки с серебряной утварью, вот что плохо на самом деле. Перед женщиной я все же виноват. Пусть ее братец не мог похвастаться невинной душой, но смерти не заслуживал, как и трое солдат патруля. А уж следы заклинательского творчества и вовсе дурнейшая новость за год! Завтра с утра постараюсь разыскать Валлора и все ему рассказать: мой приятель лучше сумеет во всем разобраться, тем более, обладая беспрепятственным доступом к архивам отлученных . Но как же меня тревожит серебряная полоска на стене коридора…
Ладно, все это может подождать. И я могу подождать. Вот только, чего? Куда вел мой путь все прошедшие годы? А может быть, правильнее спросить: к кому? До себя дойти не удалось, до кого-то другого… Лучше не думать. Я и не буду. Сейчас получу свое вино: вот и Вассади вернулся с парой бутылей в корзинке. Может быть, удастся запить им горчинку, отчетливо ощущающуюся на языке? Запить привкус одержанной победы, неумолимо подталкивающей к новым сражениям?
– На ваше счастье, heve, нашел!
– Спасибо за труды.
– Да какие ж труды? Мой долг – радовать покупателей. А вас чем могу порадовать, hevary?
– Право, я даже не знаю…
Тихий, но вовсе не робкий голос, хотя и особой силы в нем не слышно. Однако нужны ли внешние проявления силы той, чье настоящее могущество дремлет внутри?
Поворачиваюсь. Наверное, излишне резко, потому что в тот же миг Ливин замечает мое движение и в точности повторяет. Зеркальным отражением.
Ты?
Светлые ресницы дрогнули, бросая тень на прозрачную зелень глаз.
Я. Прости, не искала встречи нарочно: так получилось.
Даже если искала бы… Я не сержусь.
Разве у тебя должны быть причины сердиться?
О, сколько угодно!
Все они рождены мной?
Нет, не все. По правде говоря, ни одна из них: я сержусь только на себя.
Из-за чего же?
Из-за того, что вечно держу чувства в узде и поверяю расчетом каждое веление сердца.
Это не так уж плохо.
Это убийственно.
Для кого?
Для меня. Прости.
За что?
Я трус.
Ты не трус, ты лжец.
Разве?
Сказал, что трусишь, и солгал: в твоих глазах не было страха ни тогда, ни сейчас.
Что же в них было?
Не знаю. Надо подойти поближе и заглянуть.
Заглянешь?
– Ай, как прекрасны влюбленные! – Воздел руки к потолку Вассади. – Как первые весенние цветы на обнаженной земле!
Ливин качает головой:
– Мы не влюблены.
Подтверждаю:
– Мы даже не знаем друг друга.
– А что вам мешает? Узнавайте, впереди долгая жизнь! А бедному торговцу позвольте пожелать вам счастья и… уделить внимание другим покупателям!
Улыбаюсь. Вот ведь пройдоха: осыплет любезностями, только чтобы выдворить из лавки. Ливин выходит на улицу и нерешительно останавливается, словно не зная, в какую сторону шагнуть. Что ж, наступает моя очередь. Мой бросок игральных костей. Он не может получиться неудачным, верно?
– Hevary, позволите спросить?
– Спрашивайте.
– Вассади, конечно, хитрец и обманщик, но сегодня его устами говорила судьба. Я не отказался бы узнать вас поближе. А вы?
– Заманчивое предложение. На всю долгую жизнь?
– Если изволите.
Она делает вид, что задумывается.
– Грешно не слушать судьбу… Что ж, я согласна попробовать.
– Тогда не соблаговолите ли посетить мой дом, hevary? Сегодня в нем будет накрыт праздничный стол, за которым мы вполне могли бы начать наше знакомство.
– Стол? М-м-м… Вы знаете, чем увлечь проголодавшуюся девушку!
– Позволите предложить вам руку?
Прозрачные глаза наполняются светом еще не надежды, но очень близкого чувства:
– А может быть, и что-то другое?
– И НЕПРЕМЕННО что-то другое!
Мы начнем с начала. С чистого листа. Откроем чернильницу, обмакнем кончик пера и напишем… А что же мы напишем? Четверостишие или целую поэму? Неважно. Главное, теперь все должно получиться: ведь если заново приступаешь к знакомому делу, прежних ошибок уже не повторишь. Наверное. Может быть.